Он выгреб из кармана все до дна: два пистолетных патрона, кусок кабеля, шнурок и, о ужас, целых три ленты, из которых две были голубые и только одна – красная.
Несколько трудных секунд длилось молчание, а потом – взрыв.
– Пан Густлик… Вы каждой так же… – Девушка громко зарыдала и, прикрыв лицо фартучком, побежала по склону туда, где стоял «Рыжий».
Следом за ней бросился Шарик, полагая, что это игра. Оба одновременно добежали до танка и исчезли в нем.
Заревели моторы, на краю оврага появились мотоциклы, Кос быстро встал и пошел вверх навстречу Лажевскому.
– Поешьте.
– Мои по дороге поедят, им надо сменяться. У меня полный штат людей.
– Откуда ты их взял?
– Догнал санитарные машины и забрал. Во-первых, потому что мой взвод, во-вторых – они в тыл едут. Генерал еще дал свой бронетранспортер для охраны, а в нем Лидка с радиостанцией. И та красивая врачиха спрашивала о тебе. А тут весело было? – показал он взглядом на овраг.
– Не очень, – ответил Кос.
Саакашвили в это время как раз целовался с французами, которые показывали ему фотографии, объясняя настойчиво и громко:
– Маман… Папа… Ма фам… 36 Черешняк уже держал гармонь в руках, пробовал басы и только одному ему известным способом объяснял что-то взлохмаченному французу. Густлик подсел к бочонку и, наполнив стакан, обратился к высокому худому:
– Выпей со мной, ля франс!
Кос достал трофейную карту окрестностей Берлина.
– С какой стороны ты вернулся?
– С юга, – улыбнулся Лажевский. – Пусто.
– Наши пошли уже дальше на запад. Советские войска повернули на Берлин, поэтому, наверное, и пусто, – размышлял Янек.
– Пусто, – повторил подхорунжий. – Некого спросить о сестре.
К танку подошел Черешняк с гармонью под мышкой.
– Выменял за автомат.
– Оружие отдал?
– Да что его, мало? Я не свое давал, но он и так не взял. За одну свободу гармонь отдал.
Помогая друг другу, из оврага поднимались Саакашвили и Елень, который нес на плече бочонок.
– Экипаж! – подал команду Кос.
Все стали по стойке «смирно». Густлик секунду колебался, не зная, что делать с бочонком, но под твердым взглядом Коса поставил его на землю. Из танка выскочил Шарик и, поняв приказ, тоже сел «смирно».
В люке показалось лицо Гонораты, несчастное и мокрое от слез.
– Мне выйти?
– Нет, – приказал сержант. – Панна Гонората, к переднему пулемету. Вихура, вас команда не касается?
– Адреса прячу, гражданин сержант. Записал на случай, если когда-нибудь в Париж попаду…
– Вы поведете танк.
– Есть.
– Черешняк, на свое место.
Из леса появились французы, таща и толкая тележку, на которой был укреплен трехцветный французский флаг.
– Ву а Берлэн, ну а Пари, – сказал, объясняя жестами, высокий и направил тележку в противоположную от танка сторону. – О плезир де ву ревуар 37 .
– Вив ле брав полоне! 38 – выкрикнули двое других.
Они толкали тележку и, удаляясь, махали руками. Мотоциклисты и экипаж отвечали им. Только Григорий и Густлик неподвижно стояли на своих местах, потому что никто им не подал команды «вольно».
– Шарик! – крикнул Кос, стоя у башни.
Собака прыгнула на броню и исчезла в танке.
Трещали мотоциклы, заработал и мотор танка. Лажевский поднял руку, давая знать, что готов. Кос махнул ему, чтобы трогал, и только после этого приказал, не глядя назад:
– Оба на заднюю броню.
Григорий и Густлик подбежали к танку. Саакашвили вскарабкался, а Елень сделал движение, словно хотел вернуться за бочонком. В то же мгновение Янек выстрелил из пистолета и на асфальт тонкой струйкой полилось вино.
– Вихура, вперед!
«Рыжий» тронулся. Снизу, рядом с орудийным замком, выглянула Гонората:
– Я насовсем останусь?
Янек протянул руку, поднял девушку и посадил рядом с собой на башне.
– При первой же возможности ты поедешь в тыл и там будешь ждать. Последние дни самые тяжелые. У меня сейчас невеста в госпитале…
Когда он поднимал девушку, она заметила, что у командира танка кольцо на руке.
– Это от нее? – спросила Гонората.
– Это я сам сделал в госпитале и подарил ей. А теперь она дала его мне до конца войны.
Гонората придвинулась поближе и, бросив взгляд назад, почти зашептала на ухо командиру:
– Он заберет меня после войны? Можно ему верить? – Она посмотрела на гайку на пальце, подаренную ей Густликом.
Кос с грозной миной на лице оглянулся, посмотрел сверху на еще сердитых, но уже раскаивающихся виновников, а потом тихо ответил:
– Можно. Из его ста кило веса – девяносто сердечности и доброты.
В нескольких километрах от линии фронта, в придорожных селениях, в лесных ложбинах, прятались армейские госпитали. Враг не считался с международными законами, не признавал знаков Красного Креста, поэтому приходилось тщательно маскироваться от налетов авиации и в полевых условиях, днем и ночью бороться за продырявленные пулями, изодранные осколками и переломанные контузиями солдатские жизни.
