Я сидел как человек, только что рухнувший с дерева на задницу. Виски пульсировали в приступе жуткой мигрени. На аппарате замигала лампочка с именем Карл. Я нажал кнопку. Джонаттан, сказал он. Я проверил нотариусов. Все данные подлинные. И имена, и номера лицензий. Могу перезвонить, есть ли доверенности у них в реестрах. Спасибо, Карл. Не надо. Все ок. Меня хватило на то, чтобы выключить ноутбук. Я встал, на автопилоте вышел из офиса, не проронив ни звука, тупо глядя в пол. Машина осталась на парковке. Я стащил галстук и выбросил его в урну. Решил пройтись. Благо, до дома было недалеко. Просто брел, не глядя по сторонам, ни о чем не думая и не реагируя на звуки улицы. Как будто меня выжали и выбросили. У подъезда дома был припаркован белый грузовикUhaul. Фил, мой лэндлорд, разговаривал с кем-то из соседей. Мы поздоровались. Пополнение? – спросил я из учтивости. Нет, ответил он. Скорее, убыль. Миссис Талкот умерла позавчера. Вот, дети приехали за вещами. Дверь в подъезд была открыта настежь и прихвачена скотчем к перилам. С улицы был виден просвет в квартиру, из которой вышел бородатый мужик с пирсингом, густо покрытый татуировками. В каждой руке он нес по стулу. Поставил в кузов и побрел обратно. Я смутно сообразил, что в этой квартире живет Либерта. Вошел в дом. Задержался напротив открытой двери и постучал. Внутри слышалась возня. Мне никто не ответил. Я переступил порог и сказал дежурное «хэлоу». Сделал еще несколько шагов. В комнате был жуткий беспорядок. За столом сидела женщина лет сорока с распущенными волосами. Она курила. Перед ней, вываленная из металлической коробки, в которой когда-то было датское печенье, лежала кипа бумаг. Большую часть из них она уже просмотрела и отложила в сторону. Вчитываясь в очередной листок, она попыталсь снять с языка волос или табачную крошку рукой, в которой дымилась сигарета. Нихрена, сказала она задумчиво, не отрываясь. По ходу, Хэнк, мамаша кинула нас через болт. Мда. Не знаю, был ли у нее вообще адвокат. Она затянулась, прищурилась и взглянула в мою сторону: тебе чего, бади? В дверях за ее спиной появился бородатый верзила с большой картонной коробкой. Я сосед, сказал я, пришел насчет собаки. Женщина выпустила струю дыма и повернула голову к окну: Хочешь забрать? За грязным стеклом балконной двери я заметил рыжее пятно. Собака лежала среди груды старого белья, свернувшись клубком. Либерта, позвал я. Она насторожилась, подняла голову, пытаясь разобраться, откуда идет звук. Птицы и прочие шумы с улицы сбивали ее с толку. Я приблизился и постучал пальцами по стеклу. Она тотчас вскочила, подошла в раскачку, весело виляя хвостом. Я улыбнулся. Сто баксов, буркнул толстяк. Я взглянул на него, затем на его подругу. Дама опять затянулась, глядя на меня сквозь прищур. Она молчала. Я нащупал в кармане бумажник, достал его и пересчитал купюры. Семьдесят пять, сказал я вслух. Могу выписать чек. Если подождете. Верзила прижал коробку к брюху, высвободив руку, и взял у меня деньги. Не надо, буркнул он. Забирай. Затем сунул наличку в карман засаленных джинсов и понес коробку на выход. Я открыл дверь. Оказавшись в комнате, Либерта стала на задние лапы, облокотившись на меня передними. Шерсть у нее свалялась. Сквозь табачный дым я ощутил запах псины. Но она самозабвенно махала хвостом. Я погладил ее. Перед тем, как выйти, я попросил дочь или кем там она приходилась покойной, просто опустить бумаги на собаку, все, что есть, любые, в мой почтовый ящик. Назвал ей номер квартиры. Угу, сказала она, вернувшись к своему поиску. Если найду.
На выходных я съездил в зоомагазин и купил лежанку, ошейник с поводком, пакеты для прогулок, мыло, средства по уходу, косточки, мячики, витамины и три вида корма. Вечером набрал полванны теплой воды. Я выкупал Либерту, вымыл собачьим шампунем и специальной щеткой. Освободил уши от колючек репейника. Вытер ее полотенцем. И расчесал. Свежая, сухая и душистая, выглядела она счастливой. Мы вместе смотрели футбол. Вместе поедали чипсы. Потом я наткнулся на свои старые запасы и нажрался в хлам. Я помнил, что мы оба сидели на полу, обнявшись. Я рассказывал ей за жизнь, и она со всем соглашалась. Потом я учил ее, как приготовить рагу с нежной телятиной и сладким перцем. Потом я еще что-то ей говорил и плакал, потому что ее большие грустные глаза выворачивали мое сердце наизнанку. Я обнимал ее. Я признавался ей в любви. Целовал ее мокрую морду. Она отворачивалась. Но отвечала мне взаимностью, судя по тому, что в понедельник утром мои щеки и нос все еще пахли собачьим кормом.
