– Я поговорила с Джин. Вроде бы во время сбора хлопка можно накопить денег. Если мы будем беречь каждый цент, может, в декабре сможем уехать.
Дрожащая Лореда отстранилась от матери. Она не видела выхода. И злилась.
– А в Техас мы можем вернуться? Денег на бензин нам хватит.
– Доктор сказал, что легким Энта нужен хотя бы год на восстановление. Вспомни, как он болел.
– Но сначала он отказывался носить противогаз. Может быть, сейчас…
– Нет, Лореда. Назад возвращаться нельзя.
Нежным движением Элса убрала волосы с лица дочери.
– Помоги мне с Энтом, пожалуйста. Он этого не поймет.
– Я и сама не понимаю. Мы же в Америке. Почему это происходит с нами?
– Тяжелые времена.
– Черт, все это срань!
– Что за выражения, Лореда, – устало сказала мама.
Она подошла к грузовику, залезла в кузов и начала отстегивать дровяную печь, на которой Роуз и Тони много лет назад готовили в землянке, когда они еще не построили дом.
Как же Лореде не хотелось распаковывать печь. Она ненавидела саму эту мысль. Где печь, там и дом; поставить печь означает обустроиться, осесть на месте. Они воображали, что печь будет обогревать новый дом. Вздохнув, Лореда тоже забралась в кузов и развязала ремни. Вместе, тяжело дыша, они спустили тяжелую печь из грузовика на траву перед палаткой. Рядом поставили ведра и металлическую ванну.
– Красота, – буркнула Лореда.
Теперь их не отличить от остальных отчаявшихся нищих, что прозябают на этом уродливом поле.
– Да, – сказала мама.
А что тут скажешь.
Они забрались в палатку, где Энт, лежа на земле рядом с матрасом, играл в солдатики.
– Мама! Ты вернулась.
Лореда заметила гримасу боли, скользнувшую по лицу матери.
– А как же. Вы двое – смысл моей жизни. Ты же знаешь. Не бойся, мама всегда будет с вами.
В ту ночь Элса еще долго лежала с открытыми глазами после того, как дети прочитали молитвы и заснули по бокам от нее. Лунный свет проникал сквозь полотняные стены. Стараясь не потревожить детей, Элса нашла листок бумаги, карандаш и принялась писать.
Следующим утром Элса проснулась еще затемно, принесла воды, растопила печку и поставила на нее ведро.
В темноте дымок перелетал от палатки к палатке, брякали ведра, шипел жир на чугунных сковородках. Люди потянулись к дороге. Мужчины, женщины, дети.
В семь она разбудила детей и велела им одеться, накормила их кукурузной кашей (скудный завтрак, но теперь она знала, что каждый цент нужно беречь), после чего вымыла им головы водой, которую успела не только вскипятить, но и процедить. Она была безмерно благодарна детям за то, что они вчера постирали.
Энт вырывался.
– И зачем ты меня моешь?
– Потому что сегодня ты идешь в школу.
– Ура! – Энт даже подпрыгнул.
Но Лореда вздрогнула:
– Ты что, шутишь?
– Образование – это главное, Лореда. Ты это знаешь. Ты первой из Мартинелли получишь высшее образование.
– Но…
– Никаких «но». Тяжелые времена пройдут. Образование останется, а вы, ребята, отстали от ровесников. Поторапливайтесь. Нам еще пешком идти.
– И как это я пойду в школу босым? – спросил Энт.
Элса в ужасе посмотрела на сына. Господи, как она могла забыть о таком важном факте?
– Я… мы…
– Элса?
К ним направлялась Джин, и в руках у нее были детские ботинки со сбитыми носами.
– Я видела, как ты воду таскаешь, – сказала Джин. – Подумала, что ты моешь детей к школе.
– Я забыла, что у моего сына обуви нет. Как я могла…
Джин ободряюще сжала ее плечо.
– Мы делаем все, что можем, Элса. Это башмаки Бастера. Он из них вырос. Вернешь, когда Энту станут малы.
Элса не могла подобрать слов, чтобы выразить свою благодарность. Щедрость Джин поражала, ведь у нее самой было так мало.
– Иначе нам не справиться, – сказала Джин, потрепав Элсу по руке.
– С-спасибо.
– До школы миля к югу, – Джин кивнула в нужную сторону. – Нашим детям там не очень-то рады.
– Я бы сказала, весь штат нам не очень-то рад, – сказала Элса.
– Ага. Как отведешь их в школу, зарегистрируй свое пребывание в штате. Центр соцпомощи в Уэлти, это две мили отсюда к северу. Пусть власти знают, что ты здесь, тебе это на руку.
У Элсы сжалось сердце. Она кивнула:
