— Гражданин Жарков, вы знакомы с гражданином Шеиным? — спросил Ковалев.
Услышав знакомую фамилию, Жарков чуть расслабился, даже улыбнулся и кивнул.
— Да. Мы давно с ним дружим.
— Шеин арестован по подозрению в убийстве несовершеннолетнего Игоря Годовикова. Он показал, что вы с ним вместе совершили убийство. Это так?
Жарков на секунду задумался. Это выглядело так, будто у робота отключили электропитание, отметил про себя стоявший у дверей Витвицкий.
— Да, мы вместе, — кивнул задержанный.
Капитан нахмурился. Слишком уж легко и просто Жарков признался в страшном преступлении. Зато Ковалев, напротив, воодушевился.
— Задержанный Жарков, вы вместе совершили убийство в лесополосе возле станции?
— Да, в лесополосе, — кивнул Жарков. — Где электрички. Да, точно. Где электрички.
Ковалев, наклонив голову, украдкой бросил торжествующий взгляд на Кесаева, затем задал новый вопрос:
— Гражданин Жарков, вы отдаете себе отчет, в чем сейчас признаетесь?
Жарков обвел взглядом кабинет. В кабинете стояла звенящая тишина. Все взгляды были устремлены на него. От такого внимания задержанный воодушевился, вскинул голову, откашлялся и громко, так, чтобы было слышно каждому, произнес:
— Мы убили мальчика. Да. За железной дорогой.
— Каким образом вы его убили? — продолжил допрос полковник. — Вы зарезали его ножом?
— Ножом, — уверенно сказал Жарков. — Большим ножом.
— Остановите запись! — внезапно вмешался Витвицкий. — Так нельзя!
Кесаев, Ковалев, Липягин, Горюнов и другие, как по команде, посмотрели на Витвицкого. Ковалев кивнул офицеру у магнитофона, тот выключил запись.
— Выведите его в коридор, — с трудом сдерживая злость, указал Ковалев оперативникам на Жаркова.
Едва за Жарковым и сопровождающими закрылась дверь, Кесаев, опередив разъяренного Ковалева, резко спросил у Витвицкого:
— Что случилось, Виталий Иннокентьевич?
— Так нельзя, — повторил тот и повернулся к Ковалеву: — Вы некорректно ставите вопросы, Александр Семенович. Вы же его провоцируете!
В разговор вмешался Липягин:
— Капитан, ты в своем уме? Ты кого учишь?
Ковалев, погасив гнев, негромко, но веско произнес:
— Даже если формулировка не точна, суть от этого не меняется. Они оба дают признательные показания. И Шеин, и Жарков. Добровольно. Без принуждения. И независимо друг от друга. Так?
— Так, но… — начал Витвицкий и посмотрел на Кесаева. — Вы же понимаете, о чем я, Тимур Русланович?
— Александр Семенович прав, — ответил следователь. — Вы же их слышали, Витвицкий. И они действительно говорят одно и то же.
— Они оговаривают себя!
— Из чего вы делаете такие выводы, капитан? — Ковалев потянулся за сигаретами. Липягин тут же щелкнул зажигалкой.
— По совокупности… Я не могу доказать, но… я уверен, — сказал психолог, но как раз уверенности в его голосе и не было.
— В чем вы уверены, товарищ капитан? — Кесаев тоже повысил голос, чувствовалось, что его раздражает этот разговор. — Я вот не уверен в вашей профпригодности. Ни один человек не станет с радостной улыбкой брать на себя убийство ребенка. Зверское убийство.
— Вы мыслите в парадигме психологии взрослого, трезвомыслящего человека, — упрямо стоял на своем Витвицкий, — но…
— Достаточно, Виталий Иннокентьевич! — перебил его Кесаев. — Я думаю, будет полезнее, если допрос мы продолжим без вашего участия. Вам будут предоставлены записи.
Витвицкий вскинул голову, мрачно посмотрел на своего непосредственного начальника.
— Покиньте кабинет, — приказал следователь.
Сгорбившись, Витвицкий вышел.
В коридоре он нос к носу столкнулся с ожидающим там под конвоем Жарковым. На пару мгновений они встретились глазами, после чего Жаркова завели обратно в кабинет и Витвицкий остался один. Постояв, он пошел к лестнице.
— Подождите, Виталий Иннокентьевич, — раздался за спиной Витвицкого голос Овсянниковой. Она выбежала в коридор и двинулась следом за капитаном.
Сделав еще несколько шагов, Витвицкий остановился.
— Ирина, если вы решили меня пожалеть, это совершенно излишне.
Подошедшая старший лейтенант удивленно посмотрела на московского гостя.
— Нет. Просто… — она сделала паузу. — Просто я считаю, что вы правы!
Витвицкий замялся, не зная, что сказать.
— Пойдемте на воздух, — наконец предложил он. — Тут душно…
Они вышли на улицу и пошли, медленно удаляясь от тяжелой, серой громады здания УВД.
— Я знаю этот интернат. У меня бабушка там работала, — рассказывала Овсянникова.
— А кто ваша бабушка?..
— Педагог. В прошлом году на пенсию ушла. Но это неважно. Я знаю интернат, знаю его воспитанников. Это же не психушка. Они не буйные. Просто у них отставание в развитии.
— Это называется олигофрения, — кивнул Витвицкий.
Овсянникова пожала плечами.
— Наверное, но они безобидные. Просто они как дети. Знаете, дети, бывает, рассказывают всякое. Но им же никто не верит.
— Дети не признаются в убийствах, — возразил Витвицкий.
— Но вы же сами сказали, что они наговаривают на себя!
— А еще я сказал, что не могу этого доказать, — вздохнул капитан.
— Неужели нет способа? — спросила Овсянникова.
Витвицкий посмотрел на нее, смутился, но все же принял решение и сказал, глядя в глаза девушки:
