— Этот человек… Шеин этот… У меня нет ни малейшего сомнения, что он действительно был тут, на этом вот месте. Но я не представляю, чтобы он мог изнасиловать и убить… Ребенка, вы понимаете? Я психолог, я изучал типы личностей… Хладнокровно втыкать нож… Глаза выкалывать… Нет, невозможно!
Овсянникова грустно улыбнулась, но тут же согнала с лица улыбку.
— Вы, Виталий Иннокентьевич, видимо, мало работали с живыми преступниками, — с грустью в голосе сказала она. — Попадаются такие экземпляры… Один родную бабку задушил шнуром от утюга за пенсию — выпить хотел, а денег не хватало. Так он нам на следствии в глаза песни пел, что любил ее с детства, рассказывал, как они кроликов вместе кормили…
Витвицкий недоуменно вскинул взгляд на Овсянникову.
— Позвольте, Ирина, но вы же сами говорили… про интернат и про то, что он…
— Я теперь уже ничего не понимаю, — вздохнула старший лейтенант. — Вы правильно сказали — он тут был. Он указал, где тело, показал, как они шли от станции. Удочка еще эта проклятая…
— А нож? — воскликнул Витвицкий. — У нас еще нет заключения экспертизы, что нож Шеина был орудием преступления. И от станции тут только одна тропинка, больше идти негде.
— Нож, которым убивал, он мог выкинуть… Но главное — признательные показания! Он же сознается во всем! Сам охотно все рассказывает! — Овсянникова тоже повысила голос.
— Вот это меня и настораживает больше всего, — неожиданно тихо проговорил психолог.
Подошел милиционер, со страдальческим лицом обратился к Овсянниковой:
— Товарищ старший лейтенант, ну поехали, а? Пока сдадим, пока оформим…
— Вася, не гунди, — раздраженно сказала Овсянникова, посмотрела на Витвицкого в надежде на продолжение разговора, но, наткнувшись на его задумчивый взгляд, поняла, что московский коллега углубился в свои мысли, и махнула рукой. — Ладно, едем.
Милиционер радостно побежал к машине, указывая на бегу водителю, чтобы тот садился и заводил. Овсянникова и Витвицкий двинулись следом.
По улице двигалась похоронная процессия. Хоронили Игоря Годовикова, убитого в лесополосе у станции. Впереди шел человек с траурной повязкой на рукаве. В руках он нес фотографию улыбчивого мальчишки в черной рамке. Следом медленно ехал бортовой грузовик, декорированный еловыми ветками, в кузове его стоял закрытый гроб, вокруг сидели безутешные родственники. За грузовиком шли несколько десятков человек родных и близких.
В кузове убивалась, давясь рыданиями, несчастная мать, ее пытались успокоить, но куда там… Рядом сидел с окаменевшим лицом, глядя невидящими глазами куда-то в пространство, потрясенный отец.
Люди на улице, случайные прохожие, останавливались, снимали головные уборы, тихо переговаривались. На лицах людей читались грусть и испуг.
Похоронная процессия медленно прошествовала мимо ворот объединения «РОСТОВНЕРУД», возле которых стояли и курили несколько сотрудников разных возрастов — пожилые люди и молодежь. Чуть в стороне от них стоял и смотрел вслед удаляющейся процессии Чикатило, трудившийся в этой конторе на скромной должности снабженца.
Случайные свидетели траурного шествия стали расходиться, остались лишь курильщики у ворот «РОСТОВНЕРУДА».
Водитель средних лет, с обветренным лицом и колючими глазами, затянулся и спросил:
— В закрытом гробу хоронят. Знаете, почему, бля?
Не дожидаясь ответа, он сплюнул и ответил на свой же вопрос:
— Они пацану глаза выкололи, суки. Прикиньте, мужики, пацану, совсем сопливому еще…
Пожилой, седенький бухгалтер со вздохом пробормотал:
— Мне жена утром сказала: «Слава богу, что у нас дети выросли». Мол, если бы были маленькими, тоже могли бы попасться этим сектантам.
— Почему вы решили, что это обязательно сектанты, Федор Дмитрич? — удивился стоящий рядом молодой инженер.
— А кто еще? Нормальный человек на такое не пойдет. Изнасиловать, выколоть глаза… Это ужас!
Инженер нахмурился:
— А немцы? Немцы во время войны и не такое творили!
Водитель докурил, щелчком вогнал окурок в урну и вмешался:
— Не немцы, а фашисты, бля! Чуешь разницу? И то война была, понимать надо. У нас вот бабы говорят в диспетчерской, шо они специально малых убивают.
— Почему? — не понял инженер.
Чикатило, внимательно прислушивавшийся к разговору, подошел ближе.
— У детишек все органы внутренние здоровые, понятно вам? — объяснял водитель. — Вот они эти органы и вырезают, бля, а потом за границу везут в специальных таких чемоданчиках со льдом. Там, говорят, за одну только почку сто тысяч долларов платят, бля.
— И куда потом те органы? — тихо спросил бухгалтер.
— А то непонятно? Пересаживают тем, у кого денежки водятся. Ну, банкирам там, актерам известным, президентам всяким, бля, — уверенно ответил мужчина.
— Это что же, целая преступная группа, получается? — не то спросил, не то утвердился в мысли инженер.
