Она углубилась в документы. Холодная, отстраненная, чужая. Витвицкий маялся рядом, не понимая, что произошло.
— Но так же не бывает… — не выдержал он наконец, и в голосе капитана прозвучало страдание. — Ирина, Ира! Это же… мы разумные люди. Просто объясни! Ты плохо себя чувствуешь? Заболела? Вчера же все было хорошо…
— Виталий Иннокентьевич, вы мешаете мне работать, — холодно ответила девушка.
В мазанке — небольшом домике с белеными стенами, куда Чикатило привел так и оставшуюся для него безымянной шалаву — было прохладно. Мужчина вошел, нашарил на стене выключатель, щелкнул, зажглась тусклая лампочка под потолком. Он хотел пошутить — да будет свет. Но девица смотрела так деловито, что шутить расхотелось.
— Заходите, — пригласил он.
Шалава вошла следом, оглядывая скудно обставленную комнатенку — топчан с пестрым покрывалом, старый стол, деревенский шкаф в углу. Пренебрежительно присвистнула.
— Ничего себе обстановочка! От бабки-ежки избушка осталась?
Она обидно рассмеялась.
— Вам-то какая разница? — буркнул под нос Чикатило, торопливо задергивая занавесочку на небольшом окне.
— Да что ты все суетишься? Расслабься, дурачок. Скоро все будет. И перестань мне выкать, я тебе шо, учительница, шо ли?
Чикатило запер дверь, отпер шкаф и повернулся к шалаве.
— Нет, не учительница. Ты — ученица. Раздевайся и надевай вот это…
И он протянул ей школьную форму…
В тот раз у него ничего не вышло. Не было того возбуждения, которое вызывало прикосновение к девичьей груди Тани Глагольцевой. И отсутствие трусиков под школьным платьицем не взволновало. Девица была вульгарной, нагловатой, она точно знала, чего от нее хотят, знала, что будет. В ней не было ни растерянности, ни невинности, ни страха. Только расчет.
Голый Чикатило с всклокоченными волосами сидел на кровати со страдальческим выражением на лице. Шалава в школьном платье звонко хохотала, убивая последние остатки желания.
— Ой, я не могу… Линейкой померять… Ну ты, дядя, и выдумщик! Теперь понятно, почему тебе бабы не дают…
— Заткнись! — процедил клиент.
— А то шо? После уроков меня оставишь? В угол поставишь? — девица резко перестала смеяться и посмотрела на него с брезгливостью. — Извращенец ебанутый… Шо, не стоит на нормальных, красивых баб? А шо так?
Она стянула с себя школьную форму, провела руками по загорелому, с белыми следами от купальника, телу, словно предлагая ему себя.
— Во, погляди какая… А?
Чикатило отвернулся.
— Уходи… те… — проговорил едва слышно.
— Та ясен-красен, шо уйду, — шалава принялась одеваться в свое. — Но деньги не верну.
— Просто уходите…
Девицу не пришлось просить дважды. Она быстро, ловко и умело оделась, достала из сумочки пластинку жвачки, закинула в рот.
— Ну, бывай здоров… дядя!
И вышла из мазанки, хлопнув дверью.
Чикатило долго смотрел на дверь, затем боком, словно паук, сполз с топчана, подобрал брошенную школьную форму, жадно прильнул к ней лицом, втягивая носом едва уловимый запах дешевых духов и женского тела. Он прижал ее к себе, навалился на топчан, подмяв форму под себя, и конвульсивно задергался всем телом, словно под ним была живая женщина.
В кабине Ковалева собрались обе группы. Формально шло совещание, в реальности же происходящее более всего походило на театр одного актера. Некрасов прохаживался вдоль стола и говорил в своей обычной барской манере.
— Теперь о вашем убийце. Во-первых, он один.
— И зовут его дьявол, — мрачно подал голос Липягин. — Да, вся область про это говорит.
Выступающий не отреагировал, спокойно пропустив подначку мимо ушей.
— Ваш убийца не черт с рогами. Он живет где-то рядом с вами. Живет, как все. Работает, как все. Любит борщ с салом. Футбол смотрит, за киевское «Динамо» болеет.
— Почему за «Динамо»? — поинтересовался Ковалев.
— Ну, может не за «Динамо», а за московский «Спартак», — отмахнулся Некрасов. — Речь не об этом. Важно другое: он — как все. Простой человек, понимаете?
Полковник демонстративно обидно усмехнулся:
— Просто человек, Евгений Николаевич, детей не режет. Это не человек, это дикий зверь.
— Извините, товарищ полковник, но вы сейчас неправы. Никакой зверь не станет убивать себе подобных без видимой причины. Никогда. Он — человек.
— Вы хотите сказать, что советские люди… — начал Ковалев, но Некрасов не дал ему закончить.
— Бросьте глупости говорить, — бесцеремонно оборвал профессор, едва ли не впервые допустив оттенок раздражения в голосе. — Я ничего не хочу сказать про советских людей. Я пытаюсь донести до вас простую мысль: ваш убийца — ничем не выделяющаяся личность. Готов спорить, что вы никак не отличите его среди сотни обыкновенных граждан. Он обычный, он не выделяется. Скорее даже наоборот: он может быть человеком, располагающим к себе или вызывающим сочувствие. Если бы было иначе, жертвы не шли бы с ним на контакт.
— А если вы неправы? — спросил внимательно слушавший его Кесаев.
— Если бы я был неправ, вы бы давно поймали своего преступника, — уверенно ответил Некрасов. — Я подготовлю вам предварительное заключение завтра в письменном виде.
