- Ты бы мне сказал - я бы эту фару просто молотком разбил! - в моем голосе проскользнули сомнение и усмешка.
- Игорь, нам нужно, чтобы ущерб был нанесен другим автомобилем, чтобы следы остались на гравии. В этом плане вы были на высоте! Жека только не планировал, что это будет корч его телки, а в остальном все очень удачно! - Макс радовался, причем очень бурно.
Мы редко видели его таким искренним. Вообще, он считал себя весельчаком, но его веселье было злым. Он постоянно кого-то стебал, высмеивал, вышучивал, придумывал людям и событиям какие-нибудь обидные клички и прозвища. Да - это получалось смешно, но недобро! Макс очень любил чужие оплошности, ошибки и мелкие неудачи. Его не радовало чужое горе - во всяком случае, виду он не подавал. Но если ты поскользнулся и упал, ударился лбом о перегородку или наступил в говно, и он узнавал об этом, у него надолго появлялся повод для хорошего настроения. Я не горел желанием знать, какие санкции они собирались применить к тем сторожам со стоянки. Мне не надо было платить - и это главное.
- Марк, а почему тебя списали с парохода? - мы уже приехали, и Очкарик искал место для парковки.
Сейчас самый подходящий момент прояснить этот вопрос.
- Игорь, это подстава! - Марк печально посмотрел на меня: ему показалось, такой ответ должен меня устроить.
- Марк, ты гонишь? Мой батя за тебя просил капитана-наставника из пароходства. Чтобы на такой пароход сесть, люди деньги платят, а ты моего старика убедил, что это он тебе должен! Что случилось?
- Я пал жертвой антисемитского заговора! - Марк готов был заплакать, но меня его еврейские уловки мало волновали.
- Ты же живой! - возразил ему Очкарик.
- Живой? - удивление, недоумение и скепсис звучали в вопросе, которым Марк ответил ему. Он пристально посмотрел на Макса и печально спросил. - А что толку?
- Тебе лучше знать! - Макс с трудом парковал свой большой автомобиль задом в горку. С третьей попытки ему удалось втиснуться между старенькой "кариной" и довольно свежим "блюбердом".
Влад, который собирался выскочить на волю сразу после того, как Макс остановится, вдруг повернулся к нам с переднего сиденья:
- Марк, что с тобой случилось? Давай быстрее рассказывай, меня же ждут!
- Давай уже, рожай! - а во мне и подавно закипало говно.
- Почему он на меня орет? - обратился Марк к сидящим впереди Максу и Владу за поддержкой. - Я не могу сосредоточиться!
- Давай, я тебе помогу,- я надавил Марку на ключицу (есть там, в ямочке у шеи, болевая точка).
Он флегматично крикнул:
- Ай!
- Гоша, ты его поломать хочешь? Из-за тебя тут торчим! Не трогай Марка, пусть говорит! - Владу не терпелось узнать, ждет его телка или нет, но он не мог уйти, не дослушав до конца всю историю.
- Тебя тут кто-то держит, Яцек? Иди, мы сами разберемся! - все меня раздражало в этот день.
- Заткнитесь все, кроме Марка! Владик, если тебе невмочь, то наваливай! А ты Колода, кто - Рэмбо? Что ты постоянно на людей кидаешься? - Очкарик раздраженно ставил нам на вид. - Марк, давай стартуй, не затягивай! Смотри, вон с Тихой уже срань натягивает, а мы еще гулять собирались!
- Я все время пытаюсь начать рассказывать, но вы постоянно мне мешаете! Макс, можно, ради бога, приглушить эти песни? С каких это пор в твой машине поют этот бред?
- Это не бред. Это "ВиБиСи" - единственное радио, которое формирует в нашем городе культурную среду! - Влад грезил стать диджеем на этом радио.
- "Владимирский Централ" - это наша культурная среда? - переспросил Марк.
- Да, Марк, шансон - это НАША культура! - ответил ему Очкарик, ехидно глядя на Яцека.
- Не надо, Максим, меня подъебывать! - взъярился Влад. - На "ВиБиСи" можно и Владимира Семеновича частенько услышать, а это отец русского шансона!
- Я думал, что он бард. Во всяком случае, он сам себя таковым считал. А отец русского шансона, на мой взгляд, это Вертинский! - совершенно серьезно ответил Макс.
- Кто? Вертинский? Ты, Макс, ничего не путаешь? Марк, ты слышал? - меня Яцек никогда не впутывал в эти споры: он имел твердое убеждение, что большинство имен и понятий для меня неведомы.
- Вертинский не только отец русского шансона, он еще - и его мать,- ответил Марк.
- Почему мать? - спросил Яцек.
- Потому что Эдит Пиаф у нас никогда не было, а Вертинский был,- он немного подумал и продолжил. - Он выступал в одном лице - отец и мать!
- Марк, давай комкай эту бодягу! А то один к телке спешил, другой гулять подрывался, а сами сидят, всякую херь несут! - я терпеть не мог таких базаров. - Давай уже рассказывай, почему тебя списали с парохода?
- Пойдем на набережную, и я по ходу все расскажу,- предложил Марк.
Я понимал: он хочет быть подальше от меня. Наша близость его волновала.
- Нет, за пределами этого автомобиля слишком агрессивная среда. Мы два дня назад только из машины вылезли, чуть со спортсменами не сцепились,- Очкарик развернулся на сто восемьдесят градусов и смотрел на меня в упор из-за подголовника.
