Она неслабо подросла и окрепла за время отсутствия Эйриха — сказывались занятия с Альбоиной и другими воинами из дружины отца. Взгляд её, несмотря на радость встречи, изменился, походка стала чуть-чуть другой, всё это в совокупности свидетельствовало о том, что в этой деревне растёт достойная дева щита.
У дома было видно Тиудигото, мать вскормившую, она счастливо улыбалась, глядя на то, как Эйрих спрыгивает с Инцитата и бросается в объятия к Эрелиеве.
Из дома же выходит Зевта, по случаю одетый в чешуйчатую броню и украшенный золотом шлем. Отец должен встречать торжественно, а может, он просто так хочет похвастаться своими обновками.
На фоне Видимир и Валамир, а также Мунто и Афанарик. Первые двое в кольчужных бронях с меховыми плащами, а вторые в домашнем, но тоже нарядные. Фульгинс нигде не видно, но она может работать по хозяйству.
— Как ты? Всё хорошо? — спросил Эйрих у Эрелиевы.
— Да, всё хорошо, — ответила сестра. — У нас тут неспокойно последние несколько дней, но ничего серьёзного. Лучше узнай у отца.
Эйрих пошёл к отцу и церемониально встал перед ним на колено. Зевта благосклонно улыбнулся, после чего поднял сына на ноги.
— Не тебе мне кланяться, — произнёс он. — По твоим заслугам, нам тебе кланяться.
Они крепко обнялись, звякнув металлом.
— Всё во имя остготского народа, — произнёс Эйрих. — Я пришёл не с пустыми руками. Альвомир!
Великан пересёк ограду и поставил перед Зевтой тяжёлый сундук, после чего открыл его.
Сундук содержал в себе римскую чешуйчатую броню, трофей, снятый с префекта кавалерийской алы. Это был тот самый всадник, которого Эйрих сшиб из лука во время первой встречи с преследователями сотни Агмунда.
— Это броня лично убитого мною префекта конницы, — произнёс Эйрих.
Технически, римлянин умер от перелома шеи при падении с лошади, но упал он по причине того, что Эйрих пристрелил его лошадь, так что, можно сказать, что убил лично.
Доспехи, бережно сохранённые в обозе, достались трофейному отряду, а уже у пленных уточнили детали и происхождение брони.
У Эдобиха тоже были отличные доспехи, как и у каждого палатинского ауксилария в его охране, но таких, как у префекта конницы Гнея Антонина Павла, не было ни у кого. Очень весомый патриций откуда-то из южной Галлии был ощутимо богат и, явно, делал в легионе далекоидущую карьеру, которая должна была потерпеть впечатляющий взлёт при узурпаторе. Но… не сложилось.
— Оплачена кровью? — заинтересовался консул Зевта, разглядывая вытащенную Эйрихом броню. — Выглядит дорого и надёжно.
— Работа толетумских мастеров, прибывшая в нашу глушь аж из самой Иберии, — прорекламировал дар Эйрих. — Римляне знают толк в хорошей броне, ведь слишком сильно хотят выжить.
— Ха-хах! — хохотнул отец. — Да, щедрый дар! Поздоровайся со всеми и проходи в дом! Мы ожидали тебя ближе к вечеру, но ты ходишь быстро, как пристало настоящему воину!
Эйрих подошёл к матери и крепко обнял её. После этого он поздоровался с братьями и сестрой, смотрящими на него кто с восхищением, а кто с завистью. Видимир и Валамир точно завидовали, потому что они старше, но не сделали и тысячной доли того, чего уже добился Эйрих. Мунто не выражала особых эмоций, а вот Афанарик был впечатлён, очень впечатлён.
«Будет братцам стимулом стать лучше», — подумал Эйрих, обняв вышедших к нему совсем малых детей, которые его не узнали.
Это дети отца от Фульгинс, получается, единокровные брат и сестра. Карл и Ульфрида. Карл родился где-то три-четыре зимы назад, а Ульфрида пришла на этот свет где-то две-три зимы назад — Эйрих ими никогда особо не интересовался, они просто существовали в доме, плакали, кричали и так далее. И сейчас он не видел веских причин менять своё отношение.
Хотя ему вспомнилось сейчас, что он ходил с Эрелиевой за знахаркой, как раз по причине того, что Фульгинс собиралась разродиться.
Помахав соседям, собравшимся посмотреть на вернувшегося воина, Эйрих почтительно коснулся оберега защитника дома, после чего вошёл в дом, где было в чём-то всё так же, как и всегда, а в чём-то совершенно иначе.
— А где Фульгинс? — спросил удивлённый Эйрих, оглядевший помещение.
— Она… — заговорила мать с неловкостью на лице.
— Померла она, — произнёс зашедший за ней отец. — Третьего ребёнка мне рожала, но не смогла, оба померли.
Воспоминание ненадолго погрузило его лицо во мрак, но затем он вновь посветлел и указал на лавку:
— Садись, воин! Жена, неси чего поесть и выпить!
Эйрих расстегнул крепления кольчужно-пластинчатой брони и с облегчением снял её. В походе приходится носить её постоянно, потому что иногда не бывает времени бежать к пожиткам и облачаться, ведь враги почти никогда не ждут, а жить хочется. Желательно, со всеми членами и в добром здравии. И вот он дома, можно, наконец-то, расслабиться.
— Торисмуд, уведомлённый о твоём возвращении, сказал, что слушание в Сенате назначено через три дня, — произнёс отец, решивший остаться в своей роскошной броне, правда, развязав крепёжные ремни. — Давай, рассказывай! У нас столько слухов, столько баек! Как ты разбил целый легион римлян?
