Никольский считал, что он имеет возможность воздействовать на «сферы* через генерала Е.В. Богдановича и старосту Исаакиевского собора, главного кафедрального собора империи. Занимая сравнительно скромное место члена совета министерства внутренних дел, Богданович пользовался не меньшим весом, чем все 17 министров, при которых ему доводилось служить. Салон супругов Богдановичей по праву считался штаб-квартирой консервативных сил. По своему влиянию с Богдановичем мог соперничать разве что князь В.П. Мещерский. На самом деле Никольский был на положении своего рода «литературного раба» у генерала Богдановича, писал за него полемические статьи и только своему дневнику доверял саркастические комментарии: «Переписка Богдановича и Мещерского — одно очарование. Давно я так не хохотал, как сегодня, читая письмо Мещерского и сочиняя ответ Богдановича. Вот когда я могу пожалеть, что я не беллетрист: какие чудные страницы можно было бы создать, изображая этих двух подлецов, — злобного, жадного, грубого и подлого бульдога и вороватого, блудливого, беспокойного, ласкового и кусачего сеттера, — даже не сеттера, а борзого. Оба старые, хитрые, подлые, оба друг друга боятся, у обоих рыльце во всех пушках, в какие можно попасть, и — и оба умные, даровитые, лизоблюды, попрошайки, холопы до грации, на все готовые и на все способные»162.
Можно предположить, что честолюбивые планы были одной из главных причин, побудивших приват-доцента Никольского оставить поэтическую музу ради изменчивой политики. Интересно, что как поэт Никольский постоянно обыгрывал тему героя, недоступного пониманию подлой черни. Но как политик он добивался расположения черной сотни. В правых кругах ценили главным образом его ораторские таланты. В начале 1905 г. Никольскому часто доводилось выступать с докладами, в которых он излагал точку зрения правых на права самодержавного монарха.
Между тем под воздействием революционных событий самодержавие заколебалось. Особенно явственно это проявилось 18 февраля 1905 г., когда были опубликованы три взаимоисключающих акта. В придворных кругах втайне от министров подготовили манифест, сурово и недвусмысленно утверждавший незыблемость самодержавия. Официальное правительство было вынуждено отреагировать на неожиданный демарш крайне правых. От манифеста открестился даже сам Д.Ф. Трепов. Со стороны А.Г. Булыгина последовало предупреждение о нежелательности столь откровенного заявления в условиях революции. Вмешался даже министр финансов В.Н. Коковцов, озабоченный поиском иностранных займов. По иронии судьбы, о незыблемости самодержавия возвестили на следующий день после приема представителя синдиката европейских финансистов Э. Нецлина, перед которым Николай II развернул радужную картину предстоящих перемен. «Говорил и я на моем докладе, — вспоминал В.Н. Коковцов, — указавши на то, что в Париже просто не поймут этого после приема Нецлина»163.
Министрам удалось убедить Николая II подписать рескрипт на имя А.Г. Булыгина. В нем говорилось о привлечении достойнейших, доверием народа облеченных, избранных от населения людей к участию в предварительной разработке и обсуждении законодательных предложений. По поводу рескрипта не было единства даже в ближайшем окружении Николая II. Сестра царя — великая княжна Ксения Александровна — записала в своем дневнике: «Появился манифест, который поверг нас в уныние, — казалось, что теперь все закончено — в нем только одни слова. К счастью, на заседании Нику убедили подписать рескрипт на имя Булыгина». На следующий день в царском семействе ожесточенно спорили, не воспримут ли рескрипт как конституцию. Великая княгиня была настроена оптимистично: «...это невозможно, чтобы так думали, в рескрипте ясно сказано, в чем дело. Вместо обещанных на сегодня беспорядков — общая радость. Утром, когда здоровалась с Ники, сказала ему «ура» — на что он мне показал кулак!»164.
Известие о возможности привлечения к государственным делам лиц, облеченных доверием народа, несмотря на туманную формулировку, как громом поразило охранителей. Одними закулисными интригами оказалось невозможным предотвратить уступки. Предстояло заявить о себе в полный голос. Вслед за крайне правыми Петербурга в борьбу включились консерваторы из Москвы. Среди родовых московских бар существовало некоторое подобие политического объединения. Вокруг братьев графов Павла и Петра Шереметевых образовался кружок дворян. Он не имел четко разработанной программы и, по существу, являлся салоном консервативного направления. Рескрипт 18 февраля подтолкнул членов кружка к мысли о том, что необходимо выйти из аристократических гостиных на широкую улицу политической деятельности. В апреле 1905 г. было объявлено о создании Союза русских людей. Выпущенное по этому поводу воззвание призывало: «Стараться правильно выполнить царскую волю и без корысти выбирать по первому государеву призыву истинно достойных людей»1.
