С похоронами придется подождать, пока в Лондоне не закончат экспертизу. У Бет сердце разрывалось при мысли о бедной девочке, которая лежит нагая на столе в прозекторской, под ножом патологоанатома. Том хотел одного — по-христиански похоронить дочку, чтобы было куда ходить каждый день и изливать всю ту любовь, все те чувства, какие он никогда не умел толком выразить словами.
Пол не хотел оставлять родителей, но Бет сказала, что ему пора возвращаться к жене и ребенку, да и к работе тоже. Он крепко обнял мать, положил руку на плечо отца. Том без слов благодарно посмотрел на него. Потом заурчал мотор автомобиля, и Пол уехал.
Бет принесла по кружке какао, и некоторое время они сидели молча. Она знала, как будет трудно.
— Том, зря мы им не сказали. Может быть, это важно.
— Мы не скажем, и точка. Я не хочу, чтобы ее валяли в грязи. Да мы и не знаем, кто это был.
— Но знаем, что кто-то из банка.
— Будет плохо, если это попадет в газеты. Подумай, как назовут ее бульварные репортеры. Разрушительница брака… Гулящая… Шлюха. Ты этого хочешь? Им только дай кость, и они уже не остановятся. Начнут разнюхивать по клиникам.
— Нет, неужели ты не понимаешь, Том? Если они не поймают убийцу, а мы палец о палец не ударим, значит, мы навредим Грейс. Можно подождать некоторое время, посмотреть, как пойдет расследование. Если полиция ничего не добьется, давай обсудим это еще раз, а?
— Никогда… — Он почти выплюнул это слово. — Грейс мертва, ее нет. Конечно, я хочу поймать того, кто это сделал, и если на свете еще есть справедливость, он будет повешен. Но поймают его или нет, Грейс не вернешь. Все, что у нее сейчас осталось, это доброе имя. Я хочу, чтобы ее помнили как добрую, порядочную девушку, а не как какую-то девку, которую все будут презирать. Довольно об этом, Бет.
Она прочла в глазах мужа яростную решимость, лицо его налилось кровью. Бет опустила взгляд и покорно кивнула.
В понедельник впервые после смерти Грейс Селларс и Форд встретились лицом к лицу. На экстренном совещании директоров в четверг утром они заметили друг друга, но осмотрительно держались врозь, не обменявшись ни кивком, ни взглядом, пока Чарлз Бартон сообщил всем о смерти Грейс Честерфилд при подозрительных обстоятельствах. Новость облетела банк за несколько минут; сотрудники были потрясены и заинтригованы. Позднее в тот день, когда весть об убийстве заполонила все радиопередачи, все телеканалы, ужас и любопытство еще более возросли. В Сити и даже на Уолл-стрите этот случай был у всех на устах, а вскоре брокеры и банковские работники с легкомысленным, нездоровым азартом принялись слать по Интернету шуточки насчет Грейс.
Роско и Маркус подчеркнуто избегали друг друга. К полудню в понедельник у Селларса, однако, не осталось выбора. Ему предстояло лететь в Цюрих, и от Форда требовались свежие данные. Он послал ему сообщение по электронной почте и предложил побеседовать в конференц-зале. Селларс уже был там, когда вошел Форд. Секунд десять с лишним они смотрели друг на друга в упор, стараясь понять, что каждый из них чувствует.
— Странная история.
Маркус кивнул. Роско продолжал:
— Конечно, трудновато сейчас заниматься делами, но жизнь продолжается. Завтра я встречаюсь в Цюрихе с Лаутеншюцем, и вряд ли он из тех, кто примирится хотя бы с минутным молчанием. Мы с вами должны решить — идем вперед или выходим из игры.
Маркус внимательно посмотрел на него, но не ответил.
— Итак? Скажите, какова ваша позиция. В одиночку я эту сделку не осилю, а ввиду нынешней ситуации привлекать кого-нибудь другого из директоров будет безумием.
Ответа по-прежнему нет. Селларс на мгновение отступил и посмотрел на Форда, чуть ли не с восхищением. Чутье подсказывало, что, если б Форд твердо решил выйти из игры, он сказал бы сразу. Молчание могло означать только одно: сукин сын торгуется.
— Маркус, не тяните резину. Вы со мной или нет? Сделка-то чертовски огромная. Если вас не устраивает наш финансовый договор, я охотно его пересмотрю.
Маркус посмотрел на стол, потом на Селларса. Конечно, он презирал американца. Но, черт побери, трусом его не назовешь. Маркуса последнее время, день или больше, обуревал ужас, он попросту ждал, что будет. А Селларсу, наверно, в миллион раз страшнее, но он предлагает заняться делом. Грейс умерла, да здравствует сделка. Он не знал, что сказать. Пути назад явно нет, но хватит ли у него самого духу двигаться вперед? Селларс начал нетерпеливо барабанить пальцами по столу и невольно заговорил снова:
— Знаете что? Я увеличиваю вашу долю до десяти миллионов.
Маркус покачал головой, не в ответ на предложение, а просто удивляясь, что кто-то мог говорить, мог думать о таких вещах.
— Ладно. Двенадцать, черт с вами.
— Роско, знаете, что я думаю о вашем предложении?
— Не говорите. Ладно, вы загнали меня в тупик. Пятнадцать миллионов фунтов. Это мое самое последнее слово.
Разговор почему-то внушал Маркусу жутковатое спокойствие. Он был столь невероятно вульгарен и приземлен, что придавал чудовищно ненормальной ситуации некую странную нормальность.
