— Да кто упредит-то?! Ерема этот, хорошо если к зиме на ноги встанет, после твоей-то учёбы, а жену его Лизка так запугала, что горемыка, небось, до ветру сходить боится.
— Это да! — Лизка горделиво подбоченилась в седле. — Я такая! Жуть какая страшная! Лука покивал, мол, действительно страшно, особливо как болтать начнёт, тут за рассудок опасаться стоит.
— Ну, а не тронули мы их потому, — продолжал Темников, — что всяк своё дело знать должен и в чужое не лезть. Я ведь не святой подвижник, чтоб зло искоренять во всяком виде, и не разбойный приказ (что совсем уже мышей не ловит), чтобы их работу делать. У меня попросили одну голову, так зачем собирать лишние. А вот сведенья по купцам нам и самим ох как пригодятся.
— Александр Игоревич, — заинтересовалась Лизка, — а как мы ту голову повезём? Смердеть же будет.
— Горюшко ты моё, — вздохнул княжич, — выдать головою — сие значит на суд привесть. Голову отдельно тащить не требуется.
Помолчали, лошадок никто не торопил, те плелись себе, тихонько следуя прихотливым изгибам тропы. Душно, сонно и… спокойно. Никто не сомневался, что нужную голову они получат, больше раздражала необходимость куда-то тащиться по жаре да через болота.
— Княжич, — очнулся вдруг Лука, — а мы как татя этого доставим, куда потом?
— Не знаю, Лука, — задумчиво, ответил Темников, — хотелось бы в столице немного побыть. Есть причины.
— Знамо дело что хотелось, — тихонько пробурчала Лизка, — видала я ту причину.
— Что? — голос княжича опасно зашелестел.
— Ой, божечки! — перепугалась Лизка, поняв, что брякнула это вслух. — Простите, Ваше сиятельство, не думала такого, даже и помыслить не могла. То нутро моё бабье, глупое болтает. Не я.
Лиза чуть не плакала, — Простите Александр Игоревич. Христом Богом заклинаю, простите.
— Я понял, — холодно бросил Темников и отвернулся.
Дальнейший путь проходил в тишине. Лишь гудели слепни да всхрапывали кони. Ещё недовольно сопел княжич, и украдкой всхлипывала Лизка, и Лука крякал неодобрительно, а кого именно не одобрял — неведомо. Привал также прошёл в молчаливой напряжённости. И лишь когда княжич по своему обыкновению принялся набивать трубку пахучим гишпанским табаком, Лизка отважилась подобраться поближе. Подобралась, голову на бедре пристроила, как обычно, а сама напряжённая, готовая в единый миг в сторону прянуть. Будто зверёк, что идёт за лаской, но ожидает и гневного окрика. Темников, задумчиво разглядывая выбеленный солнцем мох под ногами, привычно запустил руку в Лизкины волосы. Дёрнулся, замер на мгновение, а после уже уверенно принялся перебирать непослушные рыжие пряди. Лизка выдохнула блаженно, успокоено. Глаза прикрыла.
— Я никогда Вас не подведу, Александр Игоревич, даже по глупости. Обещаю.
***
Страшно. Как же Ольге было страшно, до дрожи, до слабости в ногах, до постыдного желания обмочиться. Три дня. Три дня непрерывного ужаса. Но страшнее всего становилось от знания, что рано или поздно этот кошмар закончится и всё. Не будет больше ничего, и самой Ольги не будет.
Страх подступил к ней с первой секунды, с того мгновения как прозвучал сдвоенный выстрел, и Григорий, неудавшийся Дашкин ухажёр, кулём повалился из седла. А впереди, через стенку кареты, жутко захрипел кучер. Ещё один выстрел, и Ольга поняла, что они с Дашкой остались без охраны. По ушам резанул зубодробительный, нестерпимый визг. Подумалось было, что это она так свой страх выплёскивает, но нет, оказалось Дашка. Тут же захотелось, чтобы она прекратила, и Ольга даже рот открыла, чтобы велеть ей заткнуться. Не успела.
Дверца кареты распахнулась, и белобрысый голубоглазый парнишка с удивительно добродушным лицом сунул окровавленное лезвие ножа Дашке под нос.
— А ну, нишкни!
Девка враз замолкла, как отрезало.
— Что там у тебя, Дюха? — голос, раздавшийся снаружи, явно принадлежал человеку постарше.
— Барышня молодая, да девка ейная, — ответил белобрысый Дюха.
— Двойной улов, сталбыть, — голос снаружи обрадовался, — это добре. Это и нам потеха, и Барону, сталбыть, забава. Ты, вот что, Дюха, туды полезай и гляди, чтоб они по дороге, сталбыть, не убёгли.
Дюха полез, пачкая голубую обивку изгвазданными в крови и песке сапогами.
— А ну, двинься, лярва, — прикрикнул он на перепуганную Дашку и звонко шлёпнул её по бедру.
Как ни странно, упоминание Барона Ольгу слегка успокоило. Слышала она о сём персонаже.
Отпрыск не особо знатного рода, вышедшего из детей боярских, Барон по слухам был молод, горяч и честолюбив. Надежды свои он связывал с лейб-гвардией, куда стремился попасть всеми силами. Всё бы ничего, но род его оказался замешан в деле Лопухиных, а следовательно, лишён дворянского достоинства и отправлен осваивать сибирские просторы. Благо при Елизавете Петровне смертию никого не казнили.
