Однако же, прыткий юноша не пожелал любоваться красотами Селенги, а учинил нечто что-то вроде рокоша на российский манер. Первым делом он прибил дальнего родича, которому отошло их имущество. По некоторым данным именно этот родич и написал на них ябеду. А после, по старинной русской традиции, спалив своё поместье и парочку соседних заодно, набрал из крепостных ребяток покрепче да порискованней. И объявив их баронской дружиной, а себя, соответственно, лесным бароном, занялся борьбой с самодержавным произволом. А если попросту, то разбоем на большой дороге. Действовала его ватага на удивление грамотно и успешно, откуда только такие таланты взялись в несостоявшемся лейб-гвардейце. Но, правды ради, скорей всего потому, что никому до них особо дела не было. Мелкая шайка, ни чем эдаким не выделяющаяся из сотен таких же расплодившихся на землях империи. Пущай пока порезвятся на воле.
Ольге эти игрища в благородных разбойников казались чем-то не натуральным. Показушным что ли, излишне романтизированным. Чем-то в лучших традициях гальских трубадуров. Но это же и успокаивало. Всё-таки дворянин, хоть и разбойник, по определению должен быть галантен с дамою благородного происхождения. Может выкуп потребуют или ещё что. Барковы не сказать что богаты, но папенька уж расстарается для любимой то дочки. Опять же, о каких-либо зверствах, творимых ватагой Барона, слышно не было. Значит и людей своих держать в узде он умеет, так что Дашку она оборонит.
Ошиблась. Во всём.
Дашку разложили сразу, как только они въехали на хутор, прямо возле кареты на пыльной земле. Разодрали на ней подол новенького платья, что Дашка одела перед дворней Местниковых похвастаться, да им же рот и заткнули. Ольга в ужасе только губами шевелила, как плотва из воды вынутая, а звука так и не родилось. Она хотела остановить, прекратить надругательство над своим человеком, но тяжёлый страх будто мельничным жерновом придавил и мысли, и волю. А после её больно толкнули в спину и стало уже не до Дашки.
Высокий, подтянутый, черноволосый. Одетый в синий кафтан прямо поверх сорочки, да в тон ему кюлоты. Вся одежда украшена серебряным шитьём и галунами. Пряжки на башмаках тоже серебряными кажутся. Словом, Барон производил бы приятное впечатление, если бы не лицо. Испитое, осунувшееся, тем не менее, оно вызывало чувство, будто видишь перед собой не человека. А разъярённого зверя. Быка или кабана. Тёмные его глаза, покрасневшие от похмелья, смотрели зло и властно.
И Ольга поняла, не будет галантного обхождения даже, сколько-нибудь человеческого отношения им не дождаться. Может, когда-то Барон и был прекраснодушным юношей, что, начитавшись романов, строил жизнь по их сюжетам. Но того человека уж нет. И вовсе никакого человека нет. Перед ней стоит зверь, лютый, пьяный от крови и безнаказанности.
Потому что не бывает благородных разбойников, не бывает милых убийц и нежных насильников. Ты или одно, или другое. В какие одежды не рядись. А этот и не рядится. Ольге доступно объяснили, что ни о каком выкупе и речи быть не может. Что захватили их не из нужды, а просто так, потехи ради. Дабы скуку развеять. И судьба ей с Дашкой служить развлечением. Недолго. Пока Барону не надоест. А потом всё. Светлой памяти им — невинно убиенным.
За волосы её оттащили в сарай, который ещё хранил тёплый, молочно-навозный дух коровы. Вероятно, Барон счёл невместным заголять зад перед своими людьми. Ольге не было больно когда её оплеухой уложили на небольшой стожок соломы. Ей не было больно, когда грубо, по деловому, без азарта даже, отнимали её девичество. И не было больно, когда Барон, заявив, что место таких, как она в хлеву, пнул напоследок в живот. Ольге не было больно, потому что ей было страшно.
И потом, когда Барон приходил снова и снова, ей было страшно, что он явился не плоть потешить, а потому что надоело. И тогда её попросту убьют. Страх, вот всё что у неё осталось. Страх да дворянский гонор, на котором она и строила своё поведение.
Это из гонора она молчала, когда чужие горячие пальцы терзали её тело, это из гонора она прижимала к себе, успокаивала рыдающую Дашку, из гонора чётко и внятно пять раз в день читала молитву богородице — «Царице моя преблагая…».
Но не верила. В скорую смерть — верила, в спасение — нет.
