Гости приехали на закате. Лошадей распрягать не стали — знать ненадолго, хвала господу. И один лишь их вид вызывал у Еремы досаду. Молодой дворянчик с брезгливо-надменным видом сразу за стол уселся и небрежно, с эдакой ленцой, по сторонам просматривал. Да девица с ним, невесть какого сословия — одета срамотно, в мужское платье. Да ежели б его Праська такое учудила, то быть ей битою так, что неделю присесть бы не могла. Слуга ещё с ними был. Для пригляду за детишками приставлен, не иначе. Старый какой-то, не расторопный — вон досе с лошадьми копается.
— Чего изволите, барин? — наконец-то разлепил губы Ерема, не скрывая раздражения. Дворянчик продолжал молча таращиться по сторонам, но оживилась непотребная девка, что по зале прохаживалась.
— Мне бы сбитня холодного, — мечтательно причмокнула она, — такого чтоб, знаешь, прям с ледника.
— Сейчас жёнку кликну — она принесёт, — пообещал Ерема, но с места не двинулся.
— Жадность, Лизка, — наконец-то заговорил дворянчик, — жадность и тщеславие — это то, что губит людей, вернее всего.
— А как же зависть? — вроде как возразила рыжая.
— Зависть, иной раз, полезной бывает. А тщеславие — никогда. Вот зачем он фамильное серебро Сокульских на полку поставил. Только лишь из тщеславия. А не продал из жадности.
— Экий ты, барчук, глазастый, — с явной угрозой в голосе процедил Ерема. — А рази тятенька тебя не учил, что глазастым быть…
Договорить он не успел.
— Лука! — коротко распорядился барчук.
У-уп. Коротко прогудело в воздухе било кистеня, и колено Еремы взорвалось такой болью, что он даже закричать не смог. Так молча и повалился на тёсаные плахи пола. И уже снизу, оглядывая непрошеных гостей выпученными глазами, понял трактирщик, что ошибся. Едва ли не впервые не сумел правильно распознать людей. Не скука и брезгливость были во взгляде чернявого дворянчика, а хищная внимательность, как у следопыта, что дичь скрадывает. И девка эта рыжая неспроста в мужском платье. Вон у неё и тесак к поясу привешен, и рукоять пистоля из-под полы расстёгнутого кафтана выглядывает. А слуга этот, что с лошадками замешкался, а после неслышно за спиной оказался, не старик вовсе, просто волосом сед. А так, на рожу — варнак, как есть варнак.
— К княжичу след обращаться — «ваше сиятельство», и непременно на Вы, — пояснил Лука и для лучшего запоминания сапогом по рёбрам двинул.
— Ой! Что ж вы творите-то, ироды! — ворвался в дверь визгливо-перепуганный крик, а следом и тощая баба его издававшая. Она было кинулась к пытавшемуся вдохнуть Ереме, но остановилась резко, будто на стену налетев. Замолчала и уставилась сведёнными к переносице глазами в чёрный зев пистолетного ствола.
— Муж? — безэмоционально полюбопытствовал Темников.
Баба судорожно закивала.
— Звать как?
— Ерема он. Еремей значится.
— Да не его, — княжич поморщился, — тебя звать как?
— Прасковья, барин. Ой!
Пистолетный ствол ощутимо саданул её по лбу.
— К княжичу след обращаться — «ваше сиятельство», и непременно на Вы, — весело процитировала Луку рыжая и для убедительности стукнула ещё раз, — уяснила?
— Ага, ваше сиятельство.
— Да не ко мне, дура, — Лизка почесала пистолем щёку. — Хотя приятно, врать не стану.
— Слушай, Прасковья, как всё происходить будет, — по-прежнему отстранённо заговорил княжич. — Лука сейчас станет калечить этого человека, — он кивнул на валявшегося на полу Ерему. — А я буду задавать вопросы. Тебе. Поскольку твой муж отвечать не сможет. Он только выть от боли сумеет. Чем быстрее ты мне расскажешь всё, что я знать пожелаю, тем меньше ему достанется. Поняла ли?
— Всё одно ведь, убьёте опосля, — обречённо выговорила баба.
— Да кому вы нужны, убогие, — сморщилась Лизка, — только, Александр Игоревич, пусть она сбитня сперва принесёт.
— Сбитня можно, — согласился Темников, — холодного.
Дороги здесь не было, как Лизка и говорила. Тропа была. Малозаметная, скрытая в густом ковре папоротников, петляющая меж осинников и больших да малых болотец, но была. Правда без ориентиров, что в трактире узнали, они давно сбились бы с пути или вовсе не нашли дороги. В жаркой духоте воздуха гудели слепни и прочая досаждающая лошадям пакость. Разморенно-сонное настроение даже у Лизки отбило охоту трепать языком. Только Лука продолжал бухтеть.
— Воля ваша, княжич, да только надобно было порешить трактирщика с жёнкой, а трактир тот сжечь.
— Экий ты, дядька, кровожадный стал. Пусть господь с ними разбирается, а нам то незачем, — неохотно разлепил губы княжич.
— Чтой-то, кровожадный?! — возмутился Лука. — Вы, поди, тоже крови не боитесь.
— Крови мне по рождению бояться невместно.
— Как это? — заинтересовалась Лизка.
— Так это! — передразнил её Александр. — Темниковы из рода Чингизидов от колена Джучиева.[1] Тех самых, что полмира на саблю взяли, от монгольских степей до Литвы, и триста лет Русью правили. Как думаешь, можно при таких-то предках агнцем вырасти.
— Так порешили бы их, и дело с концом, — гнул своё Лука, — а то ещё упредят, кого не след.
