— Алёшу, — хихикнул писарь.
— Именно что, Алёшу — бить палками да гнать взашей, и чтоб на версту к присутственным местам не подходил. Когда Луку, растянутого на лавке, по спине охаживали, ему не было больно, он улыбался абсолютно счастливой, какой-то детской улыбкой. А после, отлежавшись, пришёл в особняк Темниковых.
— С чем пожаловал? — поинтересовался князь.
Лука обратил внимание, что как и первый раз разговор происходил наедине, без охраны. Не боялся его Темников, вот ничуть.
— Я за расчётом, княже, — пояснил Лука, — неладно мы с тобой разошлись. Не по совести.
— Ишь ты? — удивился князь. — Не по совести, значит. Только я ж сказал — «не торгуюсь», не нравиться цена — не покупай.
— Так и я не торговаться пришёл, — упрямо заявил Лука. — Переплатил ты, княже. А я в должниках ходить не люблю.
— Даже так! — с уважением, протянул Игорь Алексеевич. — И сколько ж долгу ты себе насчитал?
— Не много. Жизнь свою, ну, сколько там Господь ещё отмерил.
— Хорошо, — после паузы сказал князь, — хорошо, что ты у барыни своей кузнецом трудился, и к делам коммерческим допущен не был. А то со своим умением торговаться ты б старушку помиру пустил. Ступай, комнату во флигеле занимай обратно. А к делу я тебя приставлю.
Неправду сказал Темникову Лука, вернее, не всю правду. Не только в долге дело было, основное и самое важное — дети. Сашка и Луш… нет, Аринка. И пусть они были Темниковы, и по рождению и норовом княжеским. То всё едино. Лука их за своих почитал. Прикипел к ним и сердцем и душою с первых мгновений, как муть красная из глаз исчезла. Да благодаря им и исчезла, наверное.
А теперь вот всё сызнова вернулось. Как круг в семь лет закончился. Снова карета эта проклятая. Посыльный, задыхаясь, протарахтел, что побили семью князя до смерти. И жену его и детишек, в карете побили. А теперь его сиятельство Луку к себе требует.
Темников ждал в опочивальне, косо привалясь к подушкам. Сквозь тонкую ткань сорочки бинты с кровавыми пятнами проглядывали. А на столике у кровати пистоль лежал заряженный и ещё один на комоде.
— Звал, княже? — склонил голову Варнак.
— Звал, Лука, звал. Слыхал, что за беда у нас приключилась.
— Кто? — глухо рыкнул бывший разбойник, а ныне доверенное лицо князя Темникова.
— То сейчас не важно. Опосля разберёмся. В другом дело. Сын мой выжил, и даже двух татей прибить сумел.
— Сашка! — с некоторым облегчением выдохнул Лука. — То есть простите. Александр Игоревич.
— Он самый, — грустно улыбнулся князь. — Зайди, Саша, — чуть повысил он голос.
Неприметная дверь слева от Луки распахнулась, и в комнату вошёл подросток. Сразу как-то на пару лет повзрослевший и посуровевший. Он твёрдой поступью подошёл к комоду и, положив руку рядом с пистолетом, посмотрел на Луку. Посмотрел твёрдо, жёстко, по Темниковски.
«Выстрелит, — понял Варнак, чувствуя, как у него слабеют ноги, — вот одно слово не так и выстрелит, даже не задумается. У князя-то пистоль так, для надёжности. А стрелять будет младший».
— Хочу я, — сказал Игорь Алексеевич, — дабы ты, Лука, дядькой стал при сём недоросле. Ну и охраной его озаботился. Что скажешь? Аль спросить чего желаешь.
Лука судорожно сглотнул, находясь под прицелом двух пар удивительно похожих чёрных глаз.
— Кхм, — справился он с собой, прочистив горло, — что ж тут спрашивать, и так всё ясно. А сказать хочу, да. Парню голову зашить надобно, — он указал на бинты, намотанные на лоб Александра. — А то шрам заметный останется — красоту попортит.
— Пустое, дядька Лука, — отмахнулся княжич, — шрамом княжеского достоинства не умалить. И улыбнулся.
Примечания:
[1] — Здесь воины личной охраны местных правителей, аристократов; «придворные гайдуки» — охрана русских царей.
[2] — В значении недовольства властями, которое выражается лишь на словах, не сопровождаясь действиями.
[3] — Ведро мера 12,3 л.
[4] — Второй Азовский поход 1696 года.
Был издан высочайший указ, по которому холопы, вступавшие в войско, получали свободу.
Июль 1748
Ерема гостям был не рад. Вот вообще никаким, разве что купцам, Нифонтову да Лаврентьеву. Но то по делу, то и не гости почитай. Странная черта для трактирщика, но что есть, то есть. Не по характеру Ереме прислуживать было, и шапку ломать он ни перед кем не привык. И ладно бы сельчане окрестные, они, зная паскудный норов хозяина, давно уж без особой надобности захаживать перестали. А вот от гостей случайных, нежданных уберечься не получалось. Хучь дорога эта и нелюдная — овраги да болотины, а нет-нет, да и заносила нелегкая какого-то путника.
Особенно не любил Ерема благородных, таких как вот эти, были у него на то свои причины.
