Собственно говоря, ежели отбросить всякую возвышенную поэтичность, то Лизка попросту сидела на дереве и таращилась в воду, щурясь от солнца и высунув от усердия язык. А во всём виновен дядька Мирон — старшой брат её матери.
Он сызмальства при князе обретался, лет с десяти его в поместье казачком взяли. А после, как в возраст вошёл, молодой князь его себе забрал. «Человеком для особо важных поручений», — как говорил сам Мирон опосля того как второй жбан пива уговорит. И перст указательный завсегда в небо утыкает. Пиво — одна из дурацких привычек, по мнению Лизкиного отца, что дядька на княжьей службе нахватался, поскольку оно есть блажь и разорение, витийствовал в таких случаях её родитель. «Хочешь хмелем голову задурить, — говаривал он, — водку пей, жажда мучает — взвар есть, а пиво ни то ни сё, да ещё и горькое, к тому же». Но оно понятно, не в пиве тут дело. Завидовал тятька её, шурину жизни его интересной, завидовал.
Сам то он что, дальше соседнего села и не был нигде, а дядька Мирон эвон то в Москве, то Санкт-Петербурге, а то и вовсе в краях заморских неведомых Гишпании да Голландии. А уж рассказывает — заслушаться можно. Лизка и заслушивалась. Остальное потомство Тимохи Синицы, послушав чутка, по делам своим детским да хозяйственным разбегалось, а Лизка нет. Сидела рот раззявив и будто видела перед собой диковинные корабли в гавани Сантандера, разряженных Венецианских вельмож и чудные дворцы Лувра. А после донимала дядьку вопросами, всё выпытывала как да где, до мельчайших подробностей.
Вот тогда-то он и брякнул, не подумав, дескать: «Эх, Лизка, был бы я живописцем всё бы тебе доподлинно показал. А так никаких словес не хватит». Кто такой писец Лизка знала. Это человек, что грамоте обучен, вроде дядьки Егория, который в дому княжеском бумаги важные составляет, а по субботам водку в корчме пьёт и девок за зад щиплет. А вот «живописец»? Неужто тот, кто животом писать могёт? А для чего сие? Так у Мирона и спросила. Дядька посмеялся, а потом возьми да и притащи её с собой, как в следующий раз в княжеский особняк поехал.
И вот там-то Лизка и пропала, рот раскрыла и замерла на месте перед портретом княгини Темниковой. Так и простояла не меньше часа, дотошно рассматривая и шерстинки на собачке у ног княгини, и складочки на платье, и столик с поставцом. А когда дядька за ней вернулся, первое что спросила: а я так писать смогу?
И вот что бы Мирону не сказать «нет»? Или просто промолчать? Знал ведь, с кем разговаривает — Лизке хоть и девять лет всего было, а упёртая, страсть. Пятерых взрослых переупрямит. Вот он с дуру ей и ляпнул. Попробуй, мол, а там как господь управит.
Господь управил в этот же вечер — ореховой лозиной, да по заду. За исчёрканную углём свежевыбеленную печь. И никакие объяснения, что это не паскудство непотребное, а парадный портрет козы Нюски не спасли наказуемый орган.
Шесть с половиной лет с тех пор прошло, однако же вот, сидит Лизка на изогнутом стволе ивы и до рези в глазах вглядываясь в водную гладь, свой портрет рисует. К этой затее она подготовилась основательно. Ровную оструганную доску, за два раза выбелила, сажу да охру на конопляном масле развела, и кисточек из Милкиного хвоста наделала. Сидит. Рисует.
— Ой, хорошо получилось! — похвалила себя Лизка, разглядывая законченную работу на вытянутых руках. — Ещё бы корону дорисовать — как есть царевишна.
— Не, — неожиданно, раздался сзади хрипловатый юношеский голос, — даже если седло на корову напялить — чистокровным скакуном она не станет.
Лизка, от неожиданности, чуть в воду не рухнула. Бочком-бочком, чтоб не смазать ещё не высохшую краску, не оборачиваясь, она слезла с ивы. В трёх шагах от берега стоял парень, по виду её ровесник. Одет по-господски, но не дорого. Порты и камзол чёрные, без вышивок и позумента, сорочка, правда, белая, но ни бантов, ни кружев Лизка на ней не заметила. На голове треуголка, також чёрная, и сам тёмненький, черты лица резкие и косой шрам на лбу. Юноша набивал трубку и изучающе разглядывал то Лизку, то картину, по очереди.
— Нравиться? — зачем-то спросила она.
— Картина нравится, — одобрил парень, — красивая. А образец не очень, какое-то чудище рыжее.
Лизка не обиделась. Во-первых, и сама знала, что не красавица, ну, а во-вторых, не было в словах парня издёвки. Так лёгкое подтрунивание. Дружеское.
— Ох, кто бы говорил, — задрала нос рыжая, — будто сам красавец писаный. Вона рубец какой, — указала она на голову собеседника, — меченый.
— Твоя правда, — разом посмурнев, согласился тот, — меченый и есть.
А Лизка подумала, что вот так ни за что расстроила человека, может, он переживает из-за того шрама.
— Шуткую, — поспешила исправить ситуацию девушка, — пригожий ты, можешь мне поверить. Я живой писец, такое сразу вижу, — добавив в голос солидности, заверила она.
— Кх-кх-кхто?! — закашлявшись дымом уже раскуренной трубки, вытаращился парень. — Какой ты писец?!
