Апрель 1743
Лядащая девка выросла, что тут скажешь. То горшок из печи достанет, да так с ухватом под изумлённые взгляды семьи на улицу мимо стола и топает. Задумалась вишь. То корову на холмы пастись тащит, оттуда мол, вид красивше, а то, что несчастная скотина вместо нормальной травы чабрец да колючку жрёть, ей побоку. То ещё что учудит, несуразное.
И ладно бы парнями бредила, как все её ровесницы — (девки, они как в возраст входят, враз дурными становятся, что твоя коза). Так нет же! Далеко-далече, мыслями витает, с землицы грешной и не углядеть. Да малюнки эти её. Другая бы давно уж глупости сии бросила. Лизка нет. Лизка упёртая.
Что скрывать, любил Тимоха Синица свою младшенькую, хоть и порол нещадно. Любил и втайне гордился. Тимофей ведь не совсем уж тёмный да дремучий, что такое божий дар, али талант, по-книжному ежели, понимает. И талантов этих самых повидать ему довелось: кто песню самую немудрящую так споёт, что даже у мужиков слезу вышибает, кто икону так напишет, что лик святой в самую душу зрит с доски размалёванной.
У Лизки таланта не было. Упорство было, таланта нет. Да она и сама это разумела, чай не полную дуру вырастили. Оттого и старалась каждую мелочёвочку поподробнее выписать, упорством талант подменить. Из эдакого то упорства ремесло рождается. А ремесло это даже лучше чем талант, надёжнее. Только вот на что им в деревне ремесло то, живописное? На ярмарке что ли малюнки те продавать? Так засмеют. И опять же, на одном упорстве многого не достичь, ремеслу учиться потребно. А где учиться? То-то. Вот и пытался Тимоха до разума девки упрямой достучаться. Да всё бестолку.
Вот и опять, примчалась невесть откуда, глазища шальные, вытаращенные, на щеках румянец от бега, в кулаке безделицу какую-то зажала и молчит. На все вопросы только головёнкой трясёт своей бестолковой. За работу принялась, а кулачок-то так и не разжимает, с одной руки в другую цяцьку свою перекладывает, чтоб сподручней было. Тимоха хотел было гаркнуть, чтоб дурью маяться прекращала, да только плюнул в сердцах. Что с неё возьмёшь, с блаженной!
Вечером Лизка на гульбище собралась. Так-то она не жаловала подобные посиделки, но сегодня день такой, особенный. Ей всё казалось, что это сон, что не было никакого разговора с княжичем, и портрет она не продавала. Однако же вот, стоит лишь посильнее руку сжать, и серебряная полтина больно впивается в ладошку. Будто напоминая — «нет, не сон». И княжич был. Живой, настоящий.
О младшем Темникове Лизка почти ничего не знала. Она и князя-то один раз всего видела — редко Темниковы в имении показываются, всё больше по столицам да городам заморским Господь их носит. А только знала Лизка, что дворня Темниковская, из тех, что помоложе, по приезде завсегда на деревенское гульбище заглядывают. Жизнью городской похвалиться да обновами похвастаться. И то и другое ей страсть как интересно было. А пуще того хотелось о княжиче что-нибудь услышать. Там-то, на запруде, она и не ведала, что с хозяином земли здешней разговоры ведёт. Вот и не разобрала, каков он. И для чего портрет купил. Правда ли понравилось, или так, посмеяться хотел.
Действительно, подтянулась молодёжь на гульки, вот молодцы, из охраны ливрейной девок за бока щиплют, а те хихикают довольные, а парни деревенские на это непотребство искоса поглядывают. Но не это заинтересовало Лизку. Казачок Ермилка, молоденький парнишка из соседней деревеньки, расселся на брёвнышке. Комично-солидный такой, а вокруг малышня, да и постарше ребята раскрыв рот заслушались. Ну и Лизка с ними. Про то, какова жизнь в Санкт-Петербурге, про то, как в дому княжьем всё устроено, что там за порядки да обычаи. Ну, а пуще всего, про семью Темниковых, и про гибель их лютую. И про чудесное, иначе и не скажешь, спасение княжича. И про предательство, конечно, как же без него.
Но вот откель, Ермилка знал всё это доподлинно, да ещё и словами такими учёными сказывал, не ведомо. Видать в людской, кости княжьему роду перемывали, а он и запомнил.
Лизка слушала Ермилкины россказни как сказку какую, или даже скорее как истории, что дядька Мирон под пиво сказывал. И так дивно ей было от того, что не про заморские земли да принцев иностранных речи ведут, а про знакомых, можно сказать, людей. Что возникало чувство, будто сама она в сказку попала.
История эта началась в прошлом году зимой, в самые морозы. Людмила Михайловна с детьми в гости поехала к княжне Кантемир Марии Дмитриевне[1]. Не сказать, чтобы они прям уж так приятельствовали, но княжна Людмилу привечала, и пригласить к себе Темниковых было вполне в её духе. Поэтому письмо, переданное мажордомом, никакого удивления не вызвало. Как не вызвало удивления и появление нового кучера и пары охранников.
