— Ясно, — вздохнул княжич. — Лука, отведёшь сию бестолочь на конюшню, да вожжами втолкуешь ей, что ничьих наказов, окромя моих, ей исполнять не должно. Раз через голову не доходит, авось через иное место понятнее выйдет.
Лука серьёзно кивнул, и Лизка всхлипнула — Луку, что ни говори, она побаивалась, как и все в имении. А тут ещё и Анютка, змея, влезла. Дескать, пошто дяденька Лука утруждаться будет, у них де конюх энтим делом завсегда заведовал
— Да? — озадачился Темников. — Тогда так, прихвати-ка ты Лука и девицу, как бишь её, Анюту эту с собой. Пусть конюх на ней своё умение покажет, коли она так ему доверяет.
— Да, за что, барин?! — взвыла Анютка.
— Не за что, а зачем, — наставительно заметил княжич.
Посидел, помолчал в тишине, а после, неожиданно на ноги вскочивши, захрипел грозно, пугающе, в ораву людскую уставившись
— Затем, чтоб неповадно было господину указывать, как он поступать должен. А ещё дабы запомнила да другим поведала что это, — он махнул рукой в сторону Лизки, — моё. И только я волен её приласкать и наказывать. Я, да ещё Лука, который сейчас ничто иное, как десница моя карающая. Все ли услыхали? — поинтересовался он, успокаиваясь.
Дворня молча поклонилась. Чуть ли не впервой люди зрели княжича в гневе и оттого струхнули изрядно. Темников покуда был добр, понимающ и милостив. Мог посмеяться с дворовым людом, али послабление кому сделать. Вот народец-то и забывать начал, что князья — то не только платье дорогое да манеры особые. Князья, те что природные — то в первую очередь кровь древняя, лютая. И никакими манерами её не укрыть, не вымарать. Нет-нет да и проявит себя зверюга хищная, оскалом злобным сверкнёт из-под одежд праздничных.
Да впрочем, бог с ними, с людишками-то, не шибко их душевные метания Лизку беспокоили, ей бы со своим раздраем сладить. Оно ведь как получается, вроде бы и наказал её княжич, а с другой стороны вроде как и наградил, наособицу от других поставил. И разобраться ежели, то их, тех, кого Темников к себе приблизил, двое всего — Лизка да Лука. Потому девка нет-нет да и улыбалась сквозь слёзы от заду поротого. А пуще всего душу грели взвизги Анюткины, конюхом воспитуемой. Оно хоть и грех чужой беде радоваться, но так и Лизка не святая.
Но та история давно была, в октябре ещё, в самом начале. Лизка урок усвоила, и более Александр Игоревич столь явно неудовольствия не выказывал.
Казалось бы, времени свободного теперь будет, знай занятие себе ищи, не заскучать чтобы. Так ведь нет, княжич новую забаву удумал. Заставил Лизку книгу переписывать, ну блажь ведь господская и ничего более. Лизка, хоть убей, не понимала, нашто её переписывать потребно, коли вот она уже готовая, красиво отпечатанная лежит. И ладно бы книга была ценная да интересная, на вроде «Книга мирозрения, или Мнение о небесноземных глобусах», в которую девка временами заглядывала. Так ведь нет же, скукотища сплошная, про то, как письма писать следует, да как разговаривать вежественно. И называлась мудрённо — «Приклады како пишутся комплименты разные». Да пусть бы и переписывать, бог с ним, так его сиятельство требовал, чтоб Лизка без помарок да разборчиво буквицы карябала. А как не по его, ругал бестолочью криворукой, и по новой урок исполнять заставлял.
А уж сколько она бумаги дорогой на баловство эдакое извела — и помыслить страшно. Однак раз от разу писать получалось у неё ровнее да разборчивей, и говорить она как-то по господски стала, как в книжице той прописано. И так уж это ловко да натурально выходило, что дворня её барыней дразнить начала. Надо сказать, что с большей частью населения усадьбы отношения у Лизки не заладились. Ну ещё бы! Без году неделя как объявилась, а уже и у хозяина на отдельном счету, и остальные замать её не моги. Обидно. Только Матрёна-ключница да стряпуха Глафира не выказывали ей своего пренебрежения.
Матрёна Игнатьевна, казалось, была выше всех дрязг да суетливых толканий локтями в попытках повысить свою значимость, что было в обычае среди дворни. Она проплывала над ними аки лебедь над стайкой домашних уток. Царственно вниз на возню бестолковую поглядывая. А неудовольствие выражала бровью нахмуренной да губами сурово поджатыми. И хватало ведь. Самый склочный из дворни вмиг утихал, стоило лишь заметить неодобрение ключницы. Эх, вот кому бы барыней родиться. А впрочем, девки в людской болтали, что не так всё просто с происхождением Матрёны Игнатьевны, мол, очень уж был резов по молодости старый барин. Отец нынешнего князя. Ну да болтовня прислуги то дело такое. Ей верить можно только втрое-четверо разделив.
Глаша же напротив, бабой была горластой и на язык несдержанной. Бранилась почём зря, а под настроение могла и половником приголубить. Причём разницы меж господами и прислугой не делала, и лишь два человека выпадали из этого ряда. Матрёна, которую стряпуха безмерно уважала, и собственно сам княжич, его Глаша откровенно побаивалась.
