Неизвестно почему, но ключница с кухаркой взялись опекать Лизку с первых дней её присутствия в усадьбе. Одна всё пыталась откормить «шкелетину рыжую», а другая… да и не поймёшь толком. Вроде бы всё также ровно, но Лизка чувствовала какую-то прямо материнскую заботу и пригляд ненавязчивый. Ну вот как матушка за дитятком выросшим присматривает, оно и взрослое и самостоятельное, но проследить, чтоб не поранилось чадо да шапку в холода носило, всё же стоит.
Ах да, ещё один был, кто о ней заботу выказывал — дядька Лука. Но то такая забота, что и не поймёшь: к добру сие али к худу. Нет, он не подкармливал Лизку, как Глаша, и не беседовал с ней по-душам, как Матрёна, да и странно даже представить такое от молчаливого и вечно угрюмого Варнака. Зато случись какому парню из дворни иль из охраны гайдуцкой полюбезничать с рыжей, как будто из-под земли Лука появляется и мимоходом таким взглядом охотника одаривает, что тому как-то и не до любезностей вовсе становиться. Вот и поди пойми, сам он так порешил или Александр Игоревич надоумили. Впрочем, вряд ли княжич стал бы так-то за Лизкой приглядывать. А жаль.
Нет, правда жаль. Лизка-то чем дальше, тем больше о Темникове думала, и мысли стыдные в голове вертела. Особливо с тех пор, как стала в бане да опочивальне ему прислуживать. Ох и тяжко ей сие давалось.
Там ведь в сторону не отступишь и глаз не отведёшь. А они, бесстыжие, хозяйку не слушаются — сами, паразиты, тянутся к телу ладному. Ластятся взглядом к коже смуглой, скользят по изгибам волнующим. Лизка ажно дышать забывала в такие минуты, спроси кто как звать её — и не вспомнит поди.
Эх! Вот скажи княжич тогда хоть слово, так она бы сразу и не пугаясь, и не раздумывая. Она бы…
Не скажет.
Гонор, вишь, княжеский не даст. Поняла уж Лизка, за столько-то времени, всё что в голову придёт Темников повелеть может, и чтоб исполнили добиться. А вот этого не станет. Зазорно ему эдак ласки девичьей требовать, даже у теремной девки.
И ведь по нраву ему Лизка, тут и гадать неча. Не совсем уж она дура, чтоб не понять, что за взгляды он в её сторону бросает, да отчего сглатывает шумно, когда в бане нижняя рубаха, промокнув, Лизкины стати облепляет. Он не скажет, а Лизка та и вовсе в растерянности.
Зима в этом году выдалась снежная да морозная. Суровая, какая-то. И ежели днём ещё солнышко веселия подбрасывало, искрами самоцветными на снегу высвёркивая, то ночью и вовсе жутко становилось. Ветер, холод, тьма. Поутру вновь солнышко, но о ночном страхе уж не забудешь. С крещенскими морозами, в имении всё как-то, успокоилось, уснуло. И то — все праздники отгуляны, все колядки пропеты сиди себе, на печи жди масленицы. Ну в гости ещё съездить можно, али на охоту.
В гости Темников не ездил, на охоту выбирался редко да и до прочих забав зимних не охоч оказался. Выяснилось, что его сиятельство дюже плохо мороз переносит, оттого про всяк час ходит хмурый и ни снегу, ни солнышку не радуется. Ему, ещё по-осени, в кабинете камин на англицкий манер соорудили, вот там перед камином он целыми днями и сиживал. Трубку курил да с бумагами разбирался. Ну и баня, как же без неё.
Вот и в этот раз для княжича баньку истопили, а Лизка, как обычно, прислуживать собралась. Всё приготовила, расставила по обычаю и тут вспомнила, что простынь для утирания забыла. Ну что делать, помчалась вновь к Матрёне, даже обнимку[1] не подпоясала на рубахе, так, тулуп овчинный накинула да в валенки впрыгнула. Покуда ключницу нашла, покуда обратно бежала времени уж прошло изрядно.
Лизка влетела в предбанник в клубах пару морозного, тулуп на лавку скинула да за подол рубахи нижней ухватилась. Запамятовала, вишь ты, что сарафан не одевала. Потянула подол-то к верху, разворачиваясь, да так и замерла. Стоит Лизка, глазюками хлопает, подол в кулачках сжимает, срам до половины открывши. А на другой лавке у стены Темников сидит.
Примечания:
[1] - Верхняя часть (лиф) женской нижней рубахи или сорочки.
Январь 1744
Темников сидел, откинувшись на бревенчатую стену предбанника, даже, наверное, полулежал. Верхнюю одежду он успел скинуть, и теперь на нём была лишь сорочка с распахнутым воротом да простые порты. Вся его поза говорила о расслабленном отдыхе, о спокойствии и умиротворении. Говорила, пока Лизка не устроила театр с заголением.
