Мы шли очень долго, не менее получаса. По пути Горан больше не мучал меня светскими разговорами. Он шел на пару шагов впереди, общаясь с кем-то по телефону, желая показать этим, насколько я уже не интересен ему как клиент. На другого человека такое, может быть, и подействовало бы, например, на Марка, но не на меня. Мне вообще все равно, что обо мне думают другие, у меня такое с детства, но на самом деле это не так плохо, как об этом говорят Аня, Марк и моя мама. Горан говорил по-болгарски и я ловил себя на том, что совершенно все понимаю, и даже догадываюсь о чем разговор. Он звонил женщине, но не своей жене, хотя эта женщина тоже была несвободна. Ее муж то ли уехал, то ли собирался уехать и надолго, и Горан, совершенно меня не стесняясь, обдумывал вслух, советуясь со своей собеседницей, как они вместе обустроят общение, пока ее муж будет в отъезде. Мне стало неловко слушать это, но Горан говорил настолько громко, что не оставлял мне никаких шансов не слышать его. И тут я подумал о муже той женщины, который сейчас собирает чемодан, а может она ему его собрала. Сложила его вещи, как только женщины это умеют, невероятно аккуратно, но в то же время так, что потом невозможно ничего найти: стопками белье, и свитера, и в отдельный пакет положила его домашние тапочки. Мне почему-то показалось, что у мужа этой женщины должны быть домашние тапочки в полиэтиленовом пакете. Наконец они попрощались и Горан сказал ей как тут принято «Айде!» и только потом положил трубку. Мне нравится это болгарское «Айде!» в конце разговора. Оно не просто обозначает, что собеседники уже закончили говорить, и никто не станет кричать: «погоди, вот что я еще хотел тебе сказать!», а ставит прямо такую выразительную, жирную, черную точку. Отличное правило! Мне страшно оно нравится.
Горан помолчал немного и набрал кого-то еще. По закону жанра это должна была бы быть его законная супруга, но он сказал в трубку:
— Добрый день, Леонид! У меня есть готовый клиент на Вашу квартиру.
Я хотел было возразить, по какому праву он называет меня клиентом какому-то Леониду, квартиру которого мы явно и идем смотреть. Я же ее еще не видел, и возможно, даже, скорее всего, откажусь, но потом решил, что пускай Горан считает, что я не знаю болгарского, а я, как шпион в фильме, буду слушать его и так раскрою все тайные замыслы.
Что ответил Леонид, я, естественно, не услышал, но понял, что меньше всего ему хочется идти куда-то сегодня, в воскресенье, и показывать свою квартиру. Вот об этом я и говорил, когда рассказал, что для болгар значит воскресенье. Но Горан оказался настойчив:
— Вы что думаете, что у меня есть толпы желающих снять ее? Нет, такие дураки встречаются не часто.
Я не уверен, что правильно понял слово, которым он меня назвал. Может оно переводится как «лох» или «идиот», и скорее всего это какое-то слово, из тех, что не пишут в словарях, но я, как говорится, догадался по контексту, и похвалил себя мысленно за то, что решил не признаваться в знании болгарского языка. Я только подумал, что пора бы уже прекратить эту затею с просмотром квартир, как мне пришло сообщение от Марка:
«Надеюсь, ты не принес кофе, потому что позвонил брокеру» и сразу следом еще одно: «Набери меня, как будут новости». Наконец мы пришли.
Леонид оказался сухоньким маленьким старичком с большим носом и воспаленными глазами навыкате. Он стоял одиноко возле парадного подъезда дома, не менее пафосного и старинного, чем тот, в котором мы уже сегодня побывали. Надо ли удивляться, что первое, о чем меня спросил Леонид было:
— Откуда вы?
Он сказал это по-болгарски, и я чуть было не выдал себя, но Горан сразу же предупредил любопытствующего:
— Он не говорит по-нашему.
Тогда Леонид заговорил по-немецки, но я извинился и сказал, что могу только по-английски. Он слегка фыркнул и обратился опять к Горану, как участнику этого странного общения:
— И как я буду с ним работать дальше? Как брать деньги и решать все вопросы?
Горан принял нарочито скучающий вид и ответил:
— Через меня. Десять процентов.
Леонид тут уже фыркнул по-настоящему, но тем не менее сказал:
— Идемте!
Дом этот был когда-то очень богатым и остатки той, довоенной роскоши сохранились в нем в виде мраморной лестницы и местами не везде еще замазанной лепнины, сделанной с большим вкусом, что было так нетипично для Софии. Лестница была широкая и уходила куда-то в небо, потому создавалось впечатление, что мы поднимались по ней не в подъезде жилого дома, а как минимум в кафедральном соборе.
— Красиво, — сказал я Горану. Он перевел мои слова Леониду.
Тот сразу оживился и начал рассказывать по-болгарски, но обращаясь исключительно ко мне:
