Она закурила, и Саша рассердился, а она выпустила дым ему в лицо, и он обиженно заморгал, подошедшая официантка молча указала на табличку: «У нас не курят», и Натка на глазах у официантки потушила сигарету, окунув ее в ярко-красную подливку, а потом вдавила ее в зеленый лук. Желание уже прошло, и теперь хотелось издеваться над Сашей, над официанткой (какой «бычок» пропал), толкать людей, стоявших в очереди на лестнице, и разнести к чертям собачьим это кафе, где не дают ножей!
А Саша шел и посвистывал, как будто ничего не случилось (да ведь и не случилось-то ничего!).
Натка остановилась у каруселей с белыми лошадками.
— Это для детей. — Саша пробовал увести ее.
— А я хочу, — сказала Натка.
Саша купил билет, и она села на лошадку с отломленным ухом. Вокруг визжала мелюзга, карусель еле-еле вертелась, а им было так страшно; за перегородкой мелькали испуганно-веселые лица родителей и напряженное лицо Саши, потому что над ней начали там, за перегородкой, смеяться. Подыхайте со смеху! Она тоже завизжала вместе с детьми, и дети поддержали ее, и карусель стала вертеться быстрее, визжащим клубком неслась она по кругу, и бездумье вновь вселилось в Натку, но это бездумье, как и коньячная теплота, было не утренним бездумьем, казавшимся вечным, это было временным бездумьем, карусельным бездумьем, и, чтобы оно не кончилось, надо было бежать от одной карусели к другой, на ходу покупая мороженое, подлетать к кассе, толкаться в очереди, бежать, занимая места, и визжать, чтобы не кончилось бездумье, визжать уже вместе со взрослыми на взрослой карусели, где карусель летела, как поезд в метро, и вместо свиста — крик, кричал, почти визжа, Элвис, корчился Элвис, умирал Элвис; и подыхать со смеху над Сашиной выпяченной грудью с нарисованным на ней Элвисом; и опять бежать, и отталкивать ногами чье-то сиденье, и чтобы отталкивали тебя, и нестись вверх, и чтобы перекручивались цепи, чтобы слышать лязг цепей, и визжать, улетая ввысь, и слегка подташнивает, и опять бежать — к американской горке, на бегу накрывая ртом маленький питьевой фонтанчик, и падать с горы вместе с дребезжащим вагончиком, и визжать, и ползти со скрежетом ввысь, и опять падать — визжать.
В вагончике Натка сидела впереди, и, когда плавно подъезжали к финишу, она встала, но их вагон вдруг врезался в другой, и Натка ударилась животом о металлический край, и ее согнуло.
— Отъездилась, — сказал парень в желтой майке, отгоняя вагончик по рельсам к старту.
— Я же говорил, садись за мной! — кричал Саша.
А она вздохнуть не могла, и казалось, что и не вздохнет больше, и в мозгу, как на световом табло, каруселью кружились вспыхивающие желтые печатные буквы: ОТЪЕЗДИЛАСЬ, ОТЪЕЗДИЛАСЬ, ОТЪЕЗДИЛАСЬ. И корчилась на траве, пока не пришел вздох.
— Все, — сказал Саша, — кататься больше не будем.
— Хочу еще, — сказала Натка.
— Тогда нужно найти что-нибудь поспокойнее.
И они пошли на колесо обозрения.
И уже там, на самой высоте, на которую они медленно забрались, Натка, взглянув на кружащееся, визжащее, игрушечное многоцветье — там, внизу, подумала, что люди, мужчины и женщины, пришли сюда, чтобы прокрутить то, что было у них ночью только для двоих, в темноте, то, что было у них с Сашей, — на дневном свету, при всех: легкое опьянение, головокружение, чувство невесомости, плавающее где-то рядом лицо того, другого, высота, крик — и легкое подташнивание уже на земле. Но что-то не то получается, похожее, но не то, и высота — выверенная, дальше цепи, к которой привязан ремнями, не полетишь, и тот другой (Саша) где-то далеко, не найдешь лица (вот он перед нею, виден только затылок), и визг — вместо крика, и кружатся, кружатся, думая, что вот, сейчас, оно… И опять Натке стало тоскливо и одиноко, как тогда в вагоне, и захотелось крикнуть отсюда, сверху: «Прекратите! Что вы делаете?» — и чтобы голос был глубоким и напевным, чтобы перекрыл дребезжанье, лязг и визг, чтобы ее услышали все…
Колесо остановилось, сначала слез Саша, потом Натка.