Через неделю после памятной игры в «соседей и самогонщиков», Валя с пятном на лице все-таки заметила Севину улыбку и заинтересовалась ею. «А что ты все время улыбаешься?» – просто решила она удовлетворить свое детское любопытство. Сева вздрогнул от неожиданности, не зная, что ответить. Сказать: «Я улыбаюсь потому, что мне хорошо оттого, что я полюбил Лену Африканову», – было бы честно и правильно, но он чувствовал, что так не делают, так почему-то не принято, так могут засмеять. Дело происходило по дороге из школы в детский дом. Огромные хлопья последнего весеннего нега сползали по солнечным лучам с распухшего молочного неба на размякшую после зимнего сна землю. Валя наивно ждала ответа. Сева растерянно опустил глаза и увидел носки своих валенок в калошах с налипшими на них снежными комьями. Он наклонился, сделал снежок и пустил его в Валю, удивляясь собственной храбрости. Валя отскочила, озираясь в поисках нетоптаного снега. Их игру увидела Ленка, которая шла вслед за ними рядом с Лизой. Лиза носила очки с очень толстыми линзами, потому что была почти слепой, за что получила прозвище «Кротиха». Еще у нее был зонтик, который она раскрывала над головой в дождь и снег, чтобы стекла очков не заливало и не залепляло. Мокрый снег лежал на верхушке Кротихиного зонтика, как на северном полюсе вокруг земной оси. Лена собрала этот маленький северный полюс в свой горячий кулак, и в Валю полетел второй снежок, сопровождаемый Ленкиным возгласом: «А не твоего ума дело!» И вдруг Ленка сама оказалась подбитой Кротихиным комочком, пущенным с тоненьким, но ясным кличем: «Пали жениха и невесту!» К игре радостно подключалось все больше ребят, беспорядочно обстреливающих друг друга.
Все кричали про жениха и невесту, но никто, кроме Вали и Кротихи, не знал, к кому эти слова относятся. В разгар веселья или войны повод не важен. И только Сева каждый раз вздрагивал от этих слов, по привычке еще пугаясь других детей. Но Ленка была рядом. Она палила во всех подряд, кроме Севы, радостная, смелая, ловкая, и почти не хромая, и почти совсем не горбатая. Сева впервые после того, как она одарила его своим теплом, посмотрел на нее со стороны. Он увидел, что она красивая, как зайчик из «Ну, погоди!», и такая же озорная и добрая, и такая же удачливая, как будто из другого мира. Не понимая, как это получилось, Сева повалил ее на землю, обнял и поцеловал. А она обняла и поцеловала его. А снег шлепался на их прижатые друг к другу лица, словно ставил на них печати: «осчастливлены», «осчастливлены», «осчастливлены». Дети обогнали «жениха» и «невесту», думая, что Ленка и Сева повалили друг друга в игровой драке. Истоптав, измяв и перепачкав все вокруг, они умолкли вдали. «Жених» и «Невеста» тихо плелись вдвоем, не отряхиваясь, устав от навалившегося счастья. Наконец, Ленка решила поблагодарить небеса, подняла голову и увидела уток. Красивая черная галочка, одно крыло которой было чуть больше другого, упиралась носиком в снежное облако. «Осенью и весной перелетные птицы расчерчивают голубое небо черными галочками своих стай», – строчка из диктанта упала деревянным шариком в ее счастливую голову. «Мама!» – вырвалось у Ленки. «Что «Мама»?» – не понял Сева.
– Мама вернулась.
– Куда?
– Не знаю.
– Когда?
– Не знаю.
– И что теперь будет?
– Не знаю.
– А откуда ты знаешь, что она вернулась?
– От уток.
– Откуда?
– Помнишь, я тебе говорила, в древности была одна такая женщина, она кое-что знала иногда. Помнишь?
– Да.
– Понимаешь?
– Да.
«Предчувствие» – подумал Сева, и ему стало грустно, потому что кроме него у Ленки вдруг появилась мама, принесенная стаей уток. А у него по-прежнему была одна только Ленка, и больше никого. «Ничего, – думал Сева, – теперь уже мне ничего не страшно, потому что я любил, и знаю, что это такое!» Но все равно из его глаз потекли слезы. Он радовался, что Ленка их не замечает. А она думала о маме.
Когда они вошли в холл детского дома, Ленина мама сидела вполоборота к ним на зеленом деревянном стуле с железными ножками. Стул был похож на таракана. Ленку всегда удивлял этот тип стульев, они считались стульями для гостей. Сегодня ее гостем была ее мама. Ленка замерла на пороге. Сева тихонько вышел обратно на улицу, потому что считал одинаково неправильным как проскользнуть мимо Ленки, так и остаться рядом с ней. Он обогнул здание и вошел в него через черный ход, который к счастью оказался открытым. Войдя, он почувствовал резкий запах кислой капусты из кухни, и слезы опять навернулись не понятно, отчего. Он очень боялся, что Ленка теперь уедет домой. Он знал, что должен радоваться за нее, и радовался, но все-таки плакал от горя, и это было очень приятно, потому что раньше у него не получалось плакать, приходилось страдать без слез, а это тяжелее.
