Ленка с восторгом смотрела на маму, и широкая улыбка медленно растекалась по ее лицу. Она узнавала все: мамины руки с серебряным кольцом, спутанные длинные волосы, прямую спину и пестрый свитер. И даже то, что она сидела, не говоря ни слова и не смотря на нее, она всегда так делала, когда кто-то из детей был в чем-то виновен, либо в плохой оценке, либо в плохом поведении. И сейчас, конечно, они все были виновны в том, что допустили, чтобы ее забрали, в том, что не смогли остаться вместе, в том, что за все эти годы не смогли ничего придумать. Конечно, они были виновны, но ведь она их простит, как прощала всегда! «Мам!» – окликнула ее Ленка. Мама обернулась и посмотрела на дочь таким взглядом, которого у нее раньше не было. Ленка не поняла, что он означает, ей показалось, что мама похожа на испуганную собаку. В дальнем конце холла появился парень с плаката «Труд облагораживает человека». Он направлялся к Ленке уверенным шагом. «Ромка!» – вскрикнула она и бросилась обнимать уже совсем взрослого брата. Они говорили, что рады видеть друг друга, что сразу друг друга узнали, что очень изменились, но при этом остались прежними, что у них появились новые друзья, что они теперь не расстанутся, что все теперь будет иначе, чем было последние годы, может быть все будет как раньше, а может даже лучше. Мама сидела рядом, смотрела на них, виновато улыбалась и слегка трясла головой. Она знала, что как раньше уже не будет, что она изменилась безвозвратно. Знал это и Ромка, но не хотел омрачать встречу рассказами о том, что мама теперь пьет, и это невозможно остановить.
Как просто и необыкновенно…
На лестнице пахнет капустой.
Мы расстанемся, несомненно,
Это грустно.
Сева стоял у крашенной салатной краской стены лестницы и расковыривал небольшое углубление, где слой краски облетел, и из-под него сыпалась штукатурка. Он знал, что делает что-то не то, но какая теперь разница, если Ленка, скорее всего, уедет от него. Ему было грустно. Стих досочинялся сам собой. Сева считал, что стих получился нелепый, что первая строчка не сочетается с третьей и четвертой, а про капусту вообще говорить не стоит, и все-таки он не хотел ничего в нем менять. Ему было дорого каждое из этих тринадцати слов, они описывали всю его жизнь от первого разговора с Ленкой до этого момента. Севу не очень волновало, что будет дальше, но то, что было, ему хотелось запомнить и сохранить в своей душе навсегда.
Захлебываясь от восторга, Ленка позволила себе не обращать пока внимания на те перемены, которые она заметила в маме. Ромка сказал, что прямо сейчас они могут поехать домой, пока не навсегда, всего на два дня, субботу и воскресение, потом ей нужно будет вернуться в детский дом на какое-то время. Это был самый лучший вариант. Уезжать сразу и навсегда Ленке вовсе не хотелось, во-первых, из-за Севы, во-вторых, из-за хомячка, Лизы, Вали, из-за директора, наконец, о любви которого она всегда помнила и дорожила ею. Она объявила, что пойдет кое с кем попрощаться, и побежала искать Севу.
Как только Ленка отдалилась от мамы и Ромки, они оба перестали улыбаться, мама осталась сидеть в той же позе, а Ромка встал и принялся изучать правила внутреннего распорядка детского дома. Он всегда читал все инструкции и правила, это придавало ему уверенности в себе и вселяло чувство, что все в мире не случайно, а подчинено жесткому закону. Ему это нравилось. Он не любил случайностей. Еще до того, как маму осудили, Ромка предупреждал ее о возможности такого исхода. Ему было тогда всего 14 лет, но он кое-что понимал и опасался за их судьбу. Мама отвечала на его опасения легким приподниманием бровей и пожиманием плечами, что означало: «У нас нет другого выхода». Но Ромка верил, что другой выход есть. После окончания восьмого класса он собирался начать работать на полставки почтальоном и продолжить учиться в вечерней школе. Это был его план, который мама считала бредом, потому что для работы в 14 лет нужно разрешение комиссии по делам несовершеннолетних, потому что лишние 35 рублей в месяц не заменят дохода от самогона и потому, что ее дети должны учиться и ни в чем не нуждаться. Ради этого она готова была рисковать, и этот риск приятно кружил ей голову, отрывая от реальности, которая казалась ей тяжелой, мрачной и нелепой. Но Ромка был очень осторожным, в отличие от всех остальных Африкановых, за что мама иногда называла его тети Люсиным двойником, и за это Ромка ненавидел тетю Люсю. Ему не хватило всего семи или восьми месяцев, чтобы осуществить свой план. Он предполагал, что их может не хватить. У него не было ни кукловода в голове, ни предчувствий, он просто верил словам тети Люси о том, что когда-нибудь она не выдержит. Мысленно он просил ее потерпеть, но вслух этого никогда не говорил, и сейчас считал это своей главной ошибкой, роковой ошибкой.
