Вот это проняло. Юноша дернулся, как он пощечины. Обернулся рывком — плеснуло из глаз болью. Обычной, человеческой, почти непосильной для живого существа болью… Что-то беззвучно, глядя в упор на Денну, проговорил за спиной Элвира Сайта. Денна не стал читать по губам: и так знал, что думал о нем мореход. Знал — и был полностью согласен.
…Но иначе, кажется, сейчас было нельзя.
Эрион бы понял. Гноящиеся раны нужно вскрывать.
Еретик неслышно шагнул вперед, разжимая хватку на плече поморщивщегося Сайты. И тихо произнес, не глядя ни на кого:
— Он вернется.
И почему-то не показалось странным это уверенное: «вернется»… Словно встал незримо между братьев Моро, и не серые глаза цвета северного прибоя — непроглядная ночь Востока взглянула во тьму будущего.
Элвир медленно развернулся. Долго, очень долго глядел на горько улыбающегося Еретика. И, казалось, видел там что-то… что-то, что знали они двое — да еще, быть может, так и не пожелавший докричаться по мысленной связи Моро.
Потом он медленно, очень медленно кивнул головой. Откликнулся измученно.
— Я знаю…
Оглянулся через плечо на Денну. Улыбнулся горько, сквозь слезы:
— Спасибо.
Ответить никто не посмел.
— Пойдем, — наконец непривычно тихо проговорил Сайта, делая шаг вперед и опуская широкую ладонь на плечо безучастного ко всему Короля-Надежды. — Пойдем, брат…
Засов, запирающий двери темницы, громко лязгнул, и сидящий на деревянном топчане юноша вздрогнул, выныривая из своих мыслей. Вскинулся, с надеждой и тревогой глядя в открывшийся дверной проём.
Переступивший порог высокий, крепкий южанин, с тяжёлым серебряным венцом на седых волосах, окинул тяжёлым взглядом надменно выпрямившегося пленника. Казалось бы — вот он, враг, сын предателя, подлая тварь, как и все жители Гондора… Но не было в глазах старого воина ни гнева, ни ненависти — только сожаление и тяжёлая, глубоко таящаяся в чёрных глазах боль.
…Он молчал — ожидал ли, что первым заговорит пленник? Не решался ли сказать то, что с безмолвным криком умирало на дне зрачков?..
Он — молчал. И гондорец не выдержал первым.
— Я вижу, мой отец уже прислал свой ответ. Теперь я хочу получить обратно свое оружие, король Ханатты!
Звонкий юный голос прозвучал решительно, твёрдо — лишь едва заметно дрогнул в конце, словно отвечая на метнувшуюся в чёрных глазах боль.
Ханаттанайн долго молчал. Смотрел на пленника — устало, в упор, и юный принц закусил губу, не в силах выдержать этого тяжелого, наполненного тягостной, нечитаемой смесью эмоций взгляда. Закусил — но глаз не опустил.
Тяжело вздохнул король.
— Будь проклят весь ваш народ, мальчик, и будь проклят твой отец, этот подлый убийца, платящий за собственные ошибки чужими жизнями! Неужели родная кровь так мало ценится среди вас?
— Выбирай слова, король! — вскинулся юноша. — Ты не смеешь оскорблять при мне моего отца!
— Отца? — горько усмехнулся ханаттанайн. Пройдя к узкому оконцу, тяжело опёрся о частую решётку. — Твой отец только что прислал нам голову человека, предупредившего Ханатту о предательстве Гондора.
Оглянулся на непонимающе нахмурившегося пленника; плеснуло из глаз горечью и гневом:
— Человека, залогом жизни которого была — твоя жизнь!
Принц пошатнулся. С лица схлынула вся краска, разом, выбелив загорелое юное лицо до меловой бледности.
— Я не верю… — потрясённо прошептал он, слепо отступая назад. — Ты лжёшь!
Король с болью отвернулся.
— Я хотел бы, чтобы это было так, — глухо бросил он, глядя сквозь зарешеченное оконце во внутренний двор крепости. — Как бы я хотел, чтобы это была ложь…
Засмеялся вдруг — тяжело, сломленно.
— Гондор, страна, кичащаяся своей воинской честью… Твой отец, твой король предал всех: священную клятву перемирия, свой народ, свою честь — а теперь и тебя. Мне жаль, что я послушался Защитника и не убил его прямо там, на поле, где он совершил предательство! Что же ты молчишь, сын короля? Что должен делать я сейчас — я, также связанный клятвой, как и твой отец? Я обещал вернуть тебя живым — в обмен на живого Альдира Итилиенского! Ты всё ещё считаешь, что твой отец прав?!
Белый, как полотно, принц с трудом выпрямился. Вскинул упрямо голову, не позволяя сорваться с ресниц бессильным злым слезам:
— Да, — с горькой яростью отчаяния звонко отчеканил он. — Мой отец — король, и он лучше знает, что нужно для нашего народа! Если он решил принести меня в жертву, то не мне оспаривать его решение. Я горд, что смог послужить своей стране, хотя бы так. Мой отец жив, и мой старший брат не позволит прерваться нашей династии! — голос всё-таки сорвался, и мальчишка закусил губу, уже с явным трудом справляясь с бьющим его ознобом.
— В жертву? — в бешенстве развернулся король. В два шага преодолел разделяющее их расстояние, сгрёб пленника за грудки. — В жертву? В жертву своей гордыне, ничему больше!
— Трусливым варварам неоткуда знать разницу между гордыней и гордостью! Убери свои руки, король. Ты вправе меня казнить, но не имеешь права оскорблять!