Тот прямо встретил его взгляд. Поймал — и удержал, и минуту спустя Карвин, не выдержав, вновь уронил голову.
— Тот, кого вы зовёте врагом, был щитом Ханатте, был — другом и учителем, — глухо проговорил, наконец, Денна. — Я жалею, Карвин. О многом. Но не о том, о чём думаешь ты. Да, твой брат не воскреснет. Ты прав — в этом его счастье. Я никому не желаю той участи, что выпала нам с братьями. Но и — никому не отдам своего права хранить. Альдир родится вновь, через год или через тысячу лет. Вы никогда больше не встретитесь, а если встретитесь — не узнаете друг друга. Но для него ещё будет и новая жизнь, и новая судьба, кто знает, быть может, более счастливая. У всех вас, способных радоваться солнцу и дождю, вкусу хлеба и объятьям женщины, приходящих в мир ненадолго, словно гости, она будет. Для того, кого вы называете «Врагом», не будет больше ничего.
Он резко отвернулся и, на ходу подзывая крылатого коня, зашагал прочь.
Обернулся вдруг через плечо.
— Он тоже считал, что одна жизнь — небольшая цена. На ваше счастье.
Солнце залило небо лавой, выгнулось, купая брюхо в огненном море, погрузилось медленно за кромку земли, постепенно превращая золото в багрец, а тот — в тёмный лиловый пурпур. Погасло медленно, неохотно. Карвин молча следил, как умирает солнце, и простая походная фляга в руке становилась всё легче. И рассыпались алмазы по чёрному бархату, и бледным тусклым серебром блеснула ущербная, сочувственно глядящая луна… А он всё сидел, не вставая с нагретого солнцем обломка стены, не отводя взгляда, раз за разом прикладываясь к узкому горлышку. И терпкая кровь виноградной лозы была — холодом подземных ключей.
Когда ещё одна тень — невысокая, тонкая, словно сама сотканная из звёздного света — выступила из вязкого сумрака, гондорец даже не потянулся за мечом. Поднял голову, без интереса посмотрел на пришельца — и вновь приложился к почти пустой уже фляге.
— Отойди, пейзаж заслоняешь, — почти не заплетающимся голосом попросил он. — Или ты меня убить пришёл? Погоди, сейчас меч найду…
Призрак — или нет, просто очень бледный юноша с седыми, кажущимися серебряными в зыбком свете волосами — покачал головой. Горько, через силу улыбнулся.
— Нет, что ты… Почему ты всё ещё здесь? Люди боятся Тай-арн Орэ.
— Нда? — ядовито протянул гондорец. — Надо же, странно как — чего бы это им боятся проклятых руин, где когда-то жили живые мертвецы, да и сейчас кто попало по ночам шляется? Тебе-то самому хоть двадцать лет есть? Родители знают, что ты по заколдованным развалинам бродишь?
— Двадцать? Да… двадцать как раз есть, — невесело откликнулся юноша.
Карвин вытаращился на него, даже слегка протрезвев.
— Что? Погоди-погоди… Так ты не?.. Ты кто вообще такой, парень?! Откуда взялся?
— Я… — смешался пришелец. Он так и стоял перед ним, по-прежнему загораживая вид на восходящую луну, и казался сейчас даже младше озвученного возраста. Теребил бессознательно тугой ворот своей чёрной туники, словно та мешала ему дышать. — Прости, я не хотел тебя запутывать. Мне действительно двадцать, но это не…
Тряхнул головой и пояснил уже твёрже, тихо и печально:
— Я пришёл сюда в середине второй эпохи, — вздохнул тяжело, оглянулся с тоской, — тогда это были не развалины… Музыка ветра и пламени, застывшая в камне, воплощённая древняя сказка. Люди запада не видели даже сотой части его красоты — последние годы это была военная крепость…
Он замолчал неловко, глядя на растерянного гондорца. Тот смотрел на него не как на привидение даже — как на порождение похмельного бреда. А может, и впрямь считал таковым, кто разберёт. Тряс головой, разглядывая тонкие, не эльфийские, но и не человеческие как будто, черты лица, кривился озадаченно.
…Дивное видение же тем временем всё-таки шагнуло в сторону, хотя целенаправленно надирающийся воин о просьбе не заслонять пейзаж явно уже позабыл. Подошёл к обломку стены, блестящему в лунном свете маслянистым антрацитовым сколом. Опустил на миг густые ресницы; дрогнуло в мимолётной гримасе боли юное лицо. Тонкие пальцы скользнули, едва касаясь, по закопчённому обломку — так мог бы провести по щеке статуи, по гобелену с дорогими лицами…
Гондорец, наконец, сложил два и два. Озадачено вскинутые брови расслабленно вернулись на место, он удовлетворённо глотнул из фляжки. Отдышался. Кивнул собственным мыслям.
— Назгул? — с мрачной иронией поинтересовался у пришельца. Прозвучало почти как оскорбление; по крайней мере, звучало именно с той, характерной, интонацией. Тот не обиделся. Оглянулся через плечо, кивнул серьёзно. Гондорец хмыкнул ещё раз.
— Кольцо покажи.
Вот теперь пришелец все-таки удивился. Обернулся, глядя растеряно на гондорца… на флягу в его руке… на меч, небрежно опёртый о камень рядом… В светлых, словно сотканных из звёздного света, глазах плескалась растерянность, и казался он совсем юным — юным и до беспомощности хрупким.
…Был ли таковым — на самом деле?..