…— По твоему, его гибель была напрасной? — резко спросил назгул.
— Напрасной или нет — какая разница! — с мукой выкрикнул в ответ Карвин. Он мёртв! Или ты считаешь, что его жизнь — приемлемая цена за это клятое перемирие?!
Кольценосец помолчал.
— Своей смертью он купил жизнь сотне тысяч гондорских воинов, — глухо произнёс он наконец. — И в три раза больше — воинам и мирным жителям Ханатты. Считаю ли, что его жизнь стоила этого? Да.
— Что ты можешь знать об этом, южанин!
— Не так уж мало, — ханаттанайн отвернулся. Принялся разглядывать руины, словно видя в обугленных камнях что-то, понятное лишь ему. Помолчал, и закончил тихо, — мне повезло меньше. Я сумел спасти лишь три десятка тысяч своих. Женщин, детей… Вполовину меньше, чем должен был. Да своих воинов столько же. За четыре сотни тысяч жизней — всего лишь топор палача? Завидная судьба…
Карвин побелел, как полотно. Резко шагнув вперёд, он рванул назгула за плечо, сгреб за тунику, подтягивая невысокого южанина к самому своему лицу.
— Не сравнивай! — с ненавистью прошипел он. — Не смей даже сравнивать! Мой брат мёртв! Ему отрубили голову, ему, слышишь?! А ты — ты не смеешь говорить о цене. Ты её не платил. Не смей. Даже. Сравнивать…
Ханаттанайн молча смотрел на гондорца, даже не пытаясь вырваться. На смуглом лице не дрогнул ни единый мускул, и в глазах не было ни гнева, ни страха: только понимание и глубокое, мучительное сочувствие.
— Не платил?.. — невесело повторил он слова гондорца, словно пытаясь вслушаться в их смысл. Прикрыл тяжело глаза. — Быть может, ты и прав, Карвин. Я и сам уже не знаю. Что же касается цены…
Он осторожно высвободился из хватки гондорца. Тот не стал удерживать его, уронил бессильно руки, молча глядя на ханаттанайн. А тот уже распутывал тугую шнуровку, превращающую свободную харадскую тунику в подобие глухой, под горло, гондорской котты. Дёрнул плотный ворот, обнажая шею.
И Карвин потерянно отступил назад.
…Не каждый, кто способен наносить раны, умеет читать следы, что оставляют они на теле. Ещё меньше тех, кто может по застарелому шраму сказать, что за оружие оставило его. Карвин — умел. Впрочем, даже если бы не умел…
…знал — никогда не забудет, не сможет забыть: кровь в сухой пыли, стиснутые в последней муке белые губы, ровный, чистый срез — поперек шеи, на два пальца ниже подбородка…
Он пошатнулся. Сглотнул тяжело. Поднял глаза на очень спокойное лицо назгула.
— Кто ты?.. — выдохнул без голоса.
Тот помолчал.
— Две тысячи восьмидесятый год Второй Эпохи, — наконец глухо произнёс он, не отвечая на вопрос. — Первая Умбарская война. Альдир говорил, ты любил слушать его рассказы об истории Средиземья…
Карвин непонимающе смотрел на него. Спустя полминуты выдохнул судорожно:
— Денна, сын короля Нарана…
Тот молча кивнул. И, не говоря больше ни слова, принялся вновь зашнуровывать свою тунику.
— Значит, это — не просто легенды… — прошептал Карвин.
Южанин в ответ только пожал плечами. Гондорец устало опустил голову. Пнул сапогом оплавленный камень. Взглянул вновь на хмурого назгула, усмехнулся горько, болезненной кривой усмешкой.
— Альдир не воскреснет. Может, и к лучшему. Я вспомнил легенды. Не жалеешь, что взял у Врага кольцо… Денна, сын короля?