— Типун тебе на язык, братец! — испуганно сплюнул он. — Ты что, думаешь, это возможно?
Кольценосцы, застывшие за спиной сгорбившегося над погружёнными в сон телами Элвира, переглянулись. Страшное подозрение было слишком очевидным, чтобы не прийти в голову каждому — но до сих пор никто, словно боясь сказанным словом притянуть злую судьбу, не решался озвучить его вслух.
Кроме Ушедшего Короля земли Ана.
— Я не знаю, — с досадой отозвался тот, вновь отвернувшись и вперив невидящий взгляд в безучастное ко всему лицо Саурона. — Вполне возможно. Ты слышал, что говорил Мелькор. В любом случае, рисковать я не намерен.
— Мы все не намерены, — неожиданно спокойно проговорил Аргор, и побратимы синхронно обернулись к нему.
— Мы не будем рисковать жизнями Повелителя и Мелькора, пока есть шанс решить проблему своими силами, — повторил он, окидывая друзей тяжёлым взглядом. — И, даже если придётся воспользоваться твоим, Сайта, вариантом, мы сделаем это лишь тогда, когда будем уверены, что это принесёт пользу.
…А Элвир обвёл побратимов совершенно больным взглядом — и закончил и почти неслышно:
— Мелькор и так уже сделал больше, чем должен был… Вернул Учителя. Теперь наша очередь спасти их обоих…
…— Я прошу тебя, тъирни — ломай аир!
Молчание. Долгое, тяжелое. Стылое, как пепел под дождём. Наконец — глухо:
— Это — приказ?
Мелькор вздрагивает, как от удара. Вскидывает голову — навстречу мёртвым, выцветшим глазам, и мечется в груди смертельно раненая когтистая птица. Вздрагивает рука — дотянуться, обнять, поддержать… или — удержаться самому? И — бессильно падает вниз. Нельзя. Потерял право. Солльх. Как посметь — после того, через что по его вине, по его приказу прошёл его ученик — как посметь просить о доверии?
— Нет… — и сам едва слышит свой безжизненный голос.
Пепел, пепел, пепел — забивает горло, и так трудно говорить. — Но я… прошу. Я умоляю тебя, тъирни — этот проклятый круг нужно разорвать! Ломай аир, прошу. Хотя бы сейчас — пока ещё не поздно!
Тишина висит мёртвыми цепями, и кажется — нет больше воздуха, и вымерз весь мир…
Наконец, Гортхауэр делает какое-то движение. Шаг. Ближе? Прочь? Но нет больше сил поднять глаза. Нет права просить о доверии — давно уже нет, и плачет, плачет, плачет тростниковая свирель. Не вернуть…
— Если это… не приказ, — глухо, словно через силу, и слышать это — от него, порывистого, яростного, дерзкого — невыносимо, и гнёт плечи осознание вины; безнадёжнее, чем вечность, тяжелее, чем металл Ангайнор. — Если не приказ, то я — отказываюсь.
Вот и всё. «Если не приказ…» И — выбор, страшный выбор. Который не оставляет ему никакой надежды. Приказать — и он разорвёт клятву… и уйдёт. Навсегда. Нет — и он останется… И кто скажет, не будет ли это потерей ещё более безвозвратной? «Солльхххх…» — мёртвый шелест заснеженного тростника на ветру. Кончено. Опоздал, на четыре эпохи — нет, не обманывай себя — на целую жизнь — опоздал. Не будет больше — «Скажи, Учитель…» — лишь «Повинуюсь, Повелитель». И незачем больше жить — но куда уйти бессмертному? Куда уйти… и главное — как? Где найти силы вновь оставить их… оставить его?
А Ортхэннер стоит. Не уходит. Молчит, и — кричать бы: ну же, скажи, скажи хоть что-нибудь, ударь, прокляни — только не молчи! И стынут слова кровавым пеплом в горле, потому что — нет сил, и право давно утрачено.
Тяжкий вздох рядом.
— Прости… — тихо, невесело. И, помедлив, отчаянным, мучительным выдохом, — Тано…
Мелькор резко вскидывает голову. Ортхэннер стоит — рядом. И в глазах — боль, тоска… и надежда.
— Я тебя никогда не оставлю, — тихий, яростно-горький голос; и жутко становится от того исступлённого отчаяния, что звенит в каждой ноте. — Прогонишь — уйду. Это справедливо. Я сам всё знаю, Тано. Не сумел уберечь. Зато разрушать — научился хорошо. Жестокий, Проклятый… Всё так, всё правда. Простить не прошу — да я и сам не прощу себе. Если прикажешь — уйду, обещаю. Но не заставляй отрекаться. Не смогу.
А у него — удавка на горле, и жжёт, жжёт в груди, и не вздохнуть — безумная птица, что же ты делаешь, как же больно…
Он сам не замечает, когда делает шаг вперёд. И руки ложатся на плечи вздрогнувшего Майа — совсем близко, почти как раньше, и — бесконечно далеко… Не соприкоснуться душам, не дотянуться…
А вспыхивающие надеждой и отчаянием светлые глаза ловят его взгляд — и больше не отпускают. Глаза-в-глаза: как некогда — ладонь к ладони. Сердцем — к мечущемуся в агонии и страхе сердцу. И тяжелым звоном рушатся в пустоту мгновения. Нет сил произнести ни звука.
Больно, как же больно — что же он сотворил, жестокий эгоистичный мерзавец… Что он сотворил — с ним.