И он говорит — говорит, сам не слыша себя, говорит, задыхаясь от давящей, тысячелетней — разделённой на двоих — боли:
— Ортхэннер… Тъирни… Я не прошу простить — не могу, не должен. Я… давно потерял это право. Потерял… тебя. Вся тяжесть мира — тебе, по моему слову, по моей вине… — прерывистый вдох — как же больно, раскалённые когти — по незаживающим ранам души. — Но сейчас… Я прошу… тебя… — душит страх, но молчать — значит предать ещё раз. — Прошу…
— Прошу… Выбери сам — хотя бы раз… не ради меня.
Напряжённые плечи вздрагивают под его руками. На губах — кровь: в лохмотья, в куски изорваны — словно это может помочь, словно это способно пересилить — ту — боль.
Он говорит — кричит? — шепчет: задыхающиеся слова падают на землю — пустые… бессильные:
— Клятва… Будь проклят я: заставил тебя её произнести. Ты — со мной… и потерян навсегда. Даже если останешься… Останешься с ней, не со мной… Прикажу сломать — уйдёшь… Не простишь…
Рвётся в груди умирающая птица. Отравленные когти: горечь и презрение — к себе. Даже теперь у него нет сил замолчать, не просить — за себя. Отпустить, прогнать, заставить уйти… Заставить жить; пусть проклинает, пусть не простит… Но — поздно, слишком поздно! Не будет его фаэрни жизни — одному, ему, привыкшему жить долгом, сроднившемуся, сросшемуся с болью. И рядом с ним, уже не Учителем, всё ещё не Властелином — не будет: сломанная лютня, не способная ни петь, ни даже плакать. Им — сломанная. Как исцелить, как разжечь вновь прежний, яркий и ярый, огонь, если — нечему больше гореть? Если нет ничего в душе, лишь пепел — пепел и кровавая зола?
И умирает на губах не сказанное — не приказанное — «отрекись!». Только жжёт глаза — расплавленным ядовитым металлом, и — отстранённым удивлением: «Почему думал, что — тогда — было больно?..»
И падают бессильно руки: не удержать. Не вернуть. Солльх…
И — беззвучным стоном:
— Не покидай меня… ирни.
И болезненно стискивающий зубы Ортхэннер вдруг резко вскидывает голову. И — огнём обжигает тёмная, жёсткая решимость. По сердцу — раскалённым лезвием. Ядовитые, обжигающие льдом когти в груди: как же тяжело дышать…
Решительный голос сух и стыл — тростник на ветру, прощальный шелест обречённых стеблей:
— Я… ломаю… аир, — и — ударом клинка — взгляд: глаза в глаза. — Теперь — отпустишь?.. Мелькор?
И жить становится незачем.
Горькая улыбка — кровь и пепел. Больно, так больно…
Справедливо.
— Я всегда буду ждать тебя… Ортхэннер, — непроизнесённое — запретное отныне — слово умирает на губах. И — ответом — горький смешок того, кто был Крылатой Ночью. И можно наконец — всего на миг — закрыть залитые огнём глаза. Теперь — можно. Теперь — всё можно. А Ортхэннер — больше не таирни, никогда, никогда больше… Он всё ещё стоит — рядом, на расстоянии руки; бесконечно далеко. Не дотянешься, не удержишь.
— Я больше ничего тебе не должен, — тихо, как же тихо — шелест песка в пустоте. — И я…
Выдержать. Только выдержать. Не сломаться — сейчас.
Сейчас, пока он ещё рядом, пока ещё можно лгать себе — хотя бы мгновение. Просто выдержать — хотя бы сейчас не держать, не привязывать себе: сочувствием, виной, унизительной тоскливой жалостью…
Улыбка — умирающие звёзды в пустоте. Отпустить. Дать уйти — хотя бы сейчас, пусть даже уже поздно, слишком поздно — для них обоих.
А Ортхэннер вдруг делает шаг — всего один, разрывая хрупкую границу не-рядом — и пальцы, привыкшие держать меч, впиваются в его плечи.
И голос звенит тяжёлой, глухой злостью: холодная сталь, синий взблеск за миг до последней боли:
— Я — больше — ничем — тебе — не обязан. И я — никогда…
Выдержать. Только бы выдержать…
Слова падают тяжёлыми каплями:
— Никогда. Не оставлю. Тебя.
А потом — резко, наотмашь, ударом поддых — прямой взгляд жёстких, яростных, горящим упрямством и обидой глаз:
— Хочешь — гони! Всё равно не уйду. Я больше — не обязан — подчиняться.
И грудь вдруг стискивает — сталь и жар, не разорвать, не вздохнуть. И — страхом — надеждой — неверием замирает внутри смертельно раненая, обессилевшая птица.
А Ортхэннер отпускает руки — только для того, чтобы вцепиться в одежду — обеими руками, отчаянно, до треска прочной ткани. И — скрип мелкой гальки, скользкий шорох травы: не опускается — падает подрубленным деревом. Утыкается головой в колени.