Времени, отпущенного ему судьбой в родном краю, оставалось все меньше. Он чувствовал, узнавал смертоносные симптомы — и всё таки медлил с уходом. Знал: прощаться с близкими придётся навсегда. Ещё есть время, убеждал он себя. Отец сгорел за несколько месяцев; но ему столько и не надо. Он должен уйти раньше, чем свидетельства недуга станут заметны кому-либо, кроме него самого.
Сегодня мать словно чувствовала приближающуюся разлуку.
Он помнит — здесь лес. Деревья, должны быть деревья, медно-чёрные стрелы сосен, светлые тени буков… Но над ним — лишь опрокинутая бездонная чаша, полная звёздного света.
…Чьи-то ледяные ладони легли поверх его судорожно стиснутых на груди рук.
Как сквозь сон, он почувствовал, что его поднимают на руки. Покачиваются в такт широким шагам звёзды.
…Тяжёлая ладонь — на груди, напротив сердца. На пылающем лбе — вторая. С тонких пальцев струится приносящий облегчение холод. Это почти приятно. И лишь немного, совсем немного — больно. Ледяные ручейки стекают с рук, вливаются в разрывающееся от боли тело, катятся по горящим венам.
…А раскалённые зубы не спешили разжиматься.
…«Есть три способа излечить больного: слово, сила земли и нож лекаря. Но когда искусство целителя бессильно, а страдания больного превышают предел, положенный живому существу…»
Он вдруг понял, что сейчас произойдёт, и прошивший его ледяной ужас стал той силой, что помогла вырваться из оков боли.
— Нет! Нет, учитель, прошу… Не сейчас!.. —
…— Здесь, в Земле Звезды, умеют видеть сердцем, а не глазами. Никто не осудит меня и не упрекнёт тебя за тот путь, что был мною выбран. Но в сердцах их будет печаль, ибо тяжело это бремя, и мало кто пожелает такой судьбы тому, кого любит…
Ночь текла мимо, а Чёрный Майа сидел, бездумно укачивая на руках погрузившегося в забытье ученика, и казалось — нет сейчас силы, что заставила бы его потревожить этот тягостный сон.
…Он знал — дурманное зелье, отнимающее боль, нечасто будет доставаться из потайной шкатулки. Элвиру нужен не сладкий сон, а ясный ум и возможность продолжать работу. Не спасение от мучений — лишь ослабление боли. Ровно настолько, чтобы не мешала здраво мыслить. А значит, впереди у его ученика — месяцы, а быть может, и годы выматывающей бесконечной агонии.
На миг искушение стало почти нестерпимым. Не позволить. Прекратить это безумие, эту чудовищную пытку. Придержать, с болезненной осторожностью, сердце, что тяжело, заполошно, словно раненая птица, бьётся у него в ладони. Остановить мучительный тягостный бег, позволить соскользнуть в лёгкое безмятежное забытье последнего сна. Пусть Пути Людей раскроются под ногами — сейчас, пока он ещё рядом, пока ещё может поддержать, защитить от боли и неизбежного страха перед уходом. Неужели он вновь должен стоять в стороне и ждать, ждать, ждать, оставляя ученика один на один с бесконечной агонией, от которой он не в силах будет его избавить? Почему — вновь? Зачем эта бессмысленная, ненужная жестокость?
Он помедлил несколько мгновений. Сердце под его ладонью билось тяжело, неровно.
Он хотел — прийти сам. Как в прошлый раз: увидеть вновь чёрное зеркало прозрачного озера, ещё раз пройти по узкому ущелью, лежать на высокогорном лугу, вдыхая горький аромат белых звёзд, раскрывающихся в невысокой траве… Почему-то это казалось очень важным: ещё один, последний, раз увидеть это прежними глазами, до того, как привычный мир разделится на тварный и тонкий.
Он не жалел ни о чём. Печаль разлуки, и горькое принятие Пути, и неизбежный страх смертного перед мигом, который станет концом прежней жизни —
И когда с небес рухнул крылатый чёрный конь, и на грудь легла ледяная рука со змеиным кольцом, сумел только слабо улыбнуться сквозь туман слёз.
…Он хотел — прийти сам.
Не сумел.
…Разрезают воздух мощные крылья, холодный ветер треплет гриву длинных седых волос, тускло сверкает луна на стальной короне. Король-чародей бережно прижимает к себе неподвижное тело; на закушенных до крови, почти прозрачных губах умирающего — виноватая улыбка: «Прости, глупо получилось…»
…А небо над землёй бездонно и прекрасно, и мерцают, звеня, бессчётные живые искры, и ледяной ветер срывает с ресниц невольные слёзы. Крылатый конь складывает крылья и резко устремляется вниз, и ему кажется — раскрывает тёмный взгляд ещё одно небо, расшитое мириадами звёзд.
Тёмная вода холодна и прозрачна, и так же холодны пальцы, бережно касающиеся горящей огнём груди. И — утихает боль, и от горького аромата белых звёзд сладко кружится голова…
…Он бережно опускает ладонь на покрытый бисеринками пота лоб:
— Я боялся, что не успею прийти, когда буду нужен…
Аргор тяжело опускает голову: в печальном голосе ему слышится упрёк.
— Я не могу его исцелить. Даже унять боль — лишь на краткое время. Помоги ему, Повелитель. Разве он обязательно должен страдать?
— Нет, нет… Так не должно было быть. Я надеялся — он позовёт, когда станет тяжело…
— Он хотел увидеть Эрн. — поднял глаза на Саурона и хмуро добавил, — я отвёз его к озеру.
Майа вздохнул.
— Значит, я был прав. Что ж, всё к лучшему. Возможно, так ему будет легче вернуться…