— Сгорали, но даже так успевали передать огонь Тано дальше, тем, кто только-только пришёл в мир… И всё же — давно, очень давно не оживало это проклятие. Я надеялся… Ошибся. Не знаю, почему через столько веков эта болезнь проявилась в роду Элвира… почему сам род не прервался, сумел пронести память сквозь поколения? Должно быть, слишком глубокий след оставил Тано в сердцах этих людей. А может, тот рыбак был так тяжело искалечен, что просто не смог бы без помощи Тано иметь детей? И его потомкам передалась капля огня Мелькора…
Он замолчал, тяжело прикрыв глаза. Молчал Маг, молчал сухой, испуганно прижавшийся к земле ветер, словно оценепев от безжалостной правды произнесённых слов.
А Ортхэннер, переведя дыхание, добавил, почти не слышно, словно — не Магу, себе говорил:
— И всё-таки — он не погас… Столько смертей, столько ненависти… Целые рода — под корень! И всё же им не удалось уничтожить память о Нём до конца. Лишь тень, лишь отсвет Пламени — но, быть может, и его достанет, чтобы дать шанс этому миру? Не зря ведь именно Элвир пришел ко мне…
Он повёл плечами — зашелестела, плеснула волной ночного ветра чёрная ткань. Сжались болезненно пальцы на каменном парапете. Качнул головой устало:
— Я не знаю, как это будет, Маг, когда Элвир вернётся — когда и как. Не знаю. Но он пришёл — вопреки всему. Пришёл, хотя и вовсе не должен был появиться на свет… Он вернётся, я знаю. Вижу. Не знаю, к добру или злу, надежду Арте это сулит или гибель, но Элвир ещё придёт в Замок Ночи. Если не через год, то через сто, тысячу лет… Недавно мне казалось, что всё рухнуло, что Круг Девяти разрушен, не успев сомкнуться. Пять лет назад, когда тот, кто должен был стать однажды Третьим, погиб от случайной — что я говорю, какой ещё случайной?! — стрелы… Теперь вижу: они оба придут назад. В свой черёд.
Маг молча кивнул, принимая его слова. И — ни возражения, ни уточнения: только сдвинулись тревожно чёрные брови, отражая напряжённую работу мысли.
— Надежда, — скупо разомкнулись наконец тонкие губы. И не было это вопросом — твёрдая, спокойная уверенность. — Надежда и?..
— Равновесие, — кивнув в ответ на его слова, подтвердил Саурон. — Керниен смог остановить раскачивающиеся весы судьбы — ненадолго, быть может, всего на несколько лет… Но сумел. Собой, своей кровью вырвал передышку для мира. Теперь у Арты есть надежда на… есть — Надежда.
Он помедлил. Тяжело, словно нехотя, разомкнул веки. Закончил негромко, глядя — не на равнину, а, казалось, куда-то вглубь, в себя:
— Надежда — и Знание. Ты стал Мыслью, озарением, крылатым полётом мечты. Элвир станет памятью. Опорой, что позволит лететь тебе, лететь, не теряя под ногами земли.
Повисла тишина. Маг молчал, смотрел в накалённую солнцем, звенящую даль, словно всё ещё видел в колеблющемся от жара мареве тонкую фигурку уходящего Звездочёта.
— Ему будет непросто, — сочувственный вздох: не сожаление и не вопрос, утверждение, твёрдая уверенность у горькой своей правоте. Ортхэннэр бросил на него короткий взгляд. Усмехнулся невесело.
— Как и каждому из вас, Маг…
— Он ещё совсем ребёнок, Повелитель, — Маг хмурился, кусал губу в сомнении, в тревоге… в горьком, слишком хорошо всё понимающем сострадании.
— Разве намного старше был ты, король земли Ана, когда принёс мне чёрную стрелу?
И дрогнуло на миг, застыло в оковах давно утихшей, но так и не отпущенной боли тонкое лицо. Жаркий ветер, спеша отвлечь, отвести от тяжких воспоминаний, дохнул в лицо, дёрнул бесцеремонно длинные седые волосы, облаком взметнул их за плечами Мага. Тот, казалось, и не заметил. Сомкнул напряжённо губы, и длинные пальцы, словно против воли, сжались на миг, словно стискивая рукоять давно превратившегося в прах меча.
— Но ты уверен, что у него хватит сил?..
Ёжился зябко сухой, метущий по земле песок пополам с пылью, ветер. Прижимался к высокой башне, неслышно повторял брошенные в нетерпеливые ладони слова, перешёптываясь с тревожно прислушивающимися камнями древнего замка. И казалось, вновь горит над каменными зубцами одинокая звезда, и кутается в чёрный плащ неподвижная высокая фигура с железной короной на челе, и плачет тихо ночь, баюкая свою скорбь и горестное, по-матерински нежное сочувствие. И двое говорят о третьем, говорят, страшась сломать юную душу и понимая, понимая уже отчётливо, что лишь в неистовом пламени горна закаляется сталь, что способна стать преградой на пути неумолимого замысла.
— Он сумел дойти сюда, Маг… Нашёл дорогу. Если не хватит сил у него — то у кого тогда?..
И висело в воздухе, в жаркой звенящей тиши, недосказанное, неозвученное:
«Если не хватит мужества принять свою судьбу у него — пришедшего, как ты когда-то, по зову своего сердца — то кто же выдержит эту ношу в таком случае?..»