«Что я натворил… Как у меня язык повернулся сказать — такое? Аргор, брат мой, как же ты был прав — не всегда удаётся остаться справедливым… Не прощу. Жестокий, эгоистичный глупец. Тебя обвинял в слепоте — но не ты, я слеп. Если ты слышишь меня — прости, прошу. Нет, о чём я… О каком прощении вообще может идти речь? Я, знающий, что сделали с тобой — посмел обвинить тебя — Тебя! — в её смерти, словно мало тебе было боли…
Я знаю, ты — простил бы… Ты не умеешь винить других — лишь себя. Но я — не прощу. Как посмел — я, не успевший, не услышавший, не спасший — упрекнуть тебя, отдавшего всё во имя любви? Как посмел взвалить на тебя ещё и эту вину…»
Он сидел на полу, не чувствуя холода, и кровь медленными тягучими каплями стекала на древние камни.
…Он не заметил, когда мёртвая звенящая тишина вновь ожила, превратилась в тихую, на грани слышимости, песню. Он молчал. А невидимая лютня рыдала в израненных зрячих руках, и ему казалось — он почти видит эту песнь: горькую, крылатую, пронзительно-светлую. Песнь, способную убить и возродить из пепла.
Песнь, очищающую душу.
«…Прости меня, Эрион. Я мог бы спасти тебя: отвести глаза страже, подкупить судью — это несложно… В конце концов, просто разрешить остальным Кольценосцам действовать. Но вместо этого я буду равнодушно наблюдать за тем, как тебя подвергают мучительной и позорной казни.
Нет. Не равнодушно. Ты об этом никогда не узнаешь, но твоя боль будет и моей болью. Только вот — что тебе с того?
Если я ошибся, и ты не сможешь пройти по этому тонкому — тоньше лунного света — лезвию, если не сможешь удержаться… А ведь светлым эльфам, таким мудрым, таким могучим, не хватило сил даже краем глаза заглянуть в ту бездну, на самом краю которой балансируете все вы. Или, может, всё дело в том, что для них, бессмертных, этого пути просто не существует?
А времени мало, слишком мало — не больше нескольких ударов сердца — тот краткий миг, когда ты стоишь на самой грани, но ещё не перешагнул её. Когда ты и есть — эта грань.
Тебе будет труднее, чем другим Хранителям, Эрион, друг мой. Ведь тебе, целителю, хранителю жизни, придётся стать одновременно и хранителем смерти. Самая страшная ошибка Эру — а может быть, не ошибка, а умысел?.. — в том, что по его воли было разделено неразделимое, выдернуто, вышвырнуто из песни мира то, что с первых тактов творения должно идти бок о бок с жизнью. Он — вычеркнул из мироздания смерть, выдернул её, как что-то ненужное, лишнее, ущербное… Обесценив, растоптав одновременно и саму жизнь. И страшна была бы судьба этого неполного, застывшего в вечном не-равновесии мира. Нет смерти без жизни, но и жизни — истинной жизни — без неё тоже нет. И смертью, границей, зеркалом, в котором, отражаясь, приобретает истинную цену Жизнь, пришлось стать Мелькору. А потом — мне. Были ли мы злом? Ответишь ли ты мне, Эрион, Целитель, защитник жизни?.. Теперь тебе самому придётся занять это место… Сумеешь ли ты принять это бремя, сумеешь ли — понять?.. Сумею ли я найти другого, если ты — сорвёшься? Эта страшная ноша непосильна ни для элдар, ни для кхазад… ни для всемогущих валар. Только для вас, людей. Смертных. Для вечной границы между тленом и вечной юностью, между миром духов и миром бессмертных.
Тебе придётся стать Ниенной, мой бедный ученик. Тем, кем она — Скорбящая, Милосердная — могла бы быть в иных мирах. Тем, кто исцеляет то, что можно исцелить; тем, кто возвращает в мир то, чему ещё не настал срок уходить; тем, кто иссекает, подобно ножу лекаря, то, чьё время в этом мире истекло.
Прости меня, Эрион. Твой переход через границу будет тяжёл и мучителен. Не знаю, обвинишь ли ты меня, когда узнаешь, что на ужесточении приговора для тебя настоял не судья — нет, я, тот, кого ты зовёшь учителем. Ради тех дополнительных, страшных минут, что будут теперь у тебя на осознание происходящего, на поиск своего пути в серой хмари Запределья. Если ты не сможешь удержаться, не успеешь найти баланс — то уйдёшь, проклиная меня за жестокость. И будешь прав. Нет, я не прошу тебя простить меня, ученик мой. Только — понять. Кому-то нужно быть беспощадным, чтобы этот мир не рухнул окончательно, как перегруженная на один борт телега. Сейчас эта ноша — моя. Если тебе хватит сил принять свой путь, однажды в жестокости обвинят — тебя. Решишься ли ты?..»
Он осторожно опустил ладонь на пылающий лоб. Опустил веки, нащупывая в душной темноте трепещущую горячую нить чужой жизни. Замер, прислушиваясь, позволяя себе соскользнуть чуть глубже, в горчащую муть чужого предсмертного бреда…
— Здравствуй, Эрион, — тихо произнёс он, отвечая на слабый всплеск сознания, толкнувшийся в виски. И лишь затем поднял веки.
Несильный пинок в бок разорвал зыбкую пелену сна. Он нехотя открыл глаза, щурясь от пробивающихся сквозь щели сарая лучей. Хмурый, чем-то сильно недовольный воин с лицом, не слишком обремененным интеллектом, еще раз толкнул его мыском и кивнул на дверь.
— Выходи.