…а полог невидимости уже расползался, как дырявая дерюга, солнечные лучи рвали его, подобно раскалённым клинкам. Слишком поздно. Сверкающие доспехами ряды всадников проступали сквозь дрожащий воздух, словно мираж в пустыне, и было их много, куда больше, чем ожидали они с братьями. Куда больше… и куда ближе. Меньше перестрела — до плотно сомкнутых, не ожидающих удара с этой стороны ханаттанайн.
Обожжённые руки саднило; он приказал себе не думать о боли. Сейчас не время было помнить о подобных мелочах. Он падал вниз, перед катящейся волной роханской конницы, зная, чувствуя уже, что не успевает, и крылатый конь вскрикнул, почти как человек, повинуясь мучительному нетерпению всадника. Сложил крылья — и рухнул к земле, почти разрывая мышцы в безумном полёте-падении. И всё-таки не успевая. Правый флаг королевских отрядов Ханатты только начинал разворачиваться, встречая медленно проявляющуюся из ниоткуда вражескую конницу, и встающее прямо за спинами роханцев солнце вдруг стало противником. И слишком далеко, у самой реки, был Денна, не успевая, тоже не успевая на помощь дальнему своему потомку…
…Удар роханской конницы Аргор не столько увидел, сколько почувствовал: всем телом, как холодную сталь чужого клинка. Не успевший перестроиться строй ханаттанайн раскололся под напором разогнавшейся по пологому склону конной лавы. Близко, словно вновь глядел глазами ястреба, увидел недоумевающие, испуганные лица, клинки, промахивающиеся мимо всадников Рохана, всё ещё прикрытых постепенно рассеивающейся Завесой…
Увидел — вспышку солнца на опущенном копье, увидел, как запрокидывается назад командующий королевским отрядом принц, как валится из мёртвой руки знаменосца в кровавую грязь знамя с чёрной змеёй…
Крылатый конь заржал, почти падая на землю. Вскинулся на дыбы белый скакун короля Рохана, едва не сбрасывая своего всадника. А Аргор ударил, всем своим гневом, всей своей волей, разрывая тонкую колдовскую кисею. Не по королю: сам не зная, почему, словно остановленный в последний миг незримой рукой — по истрёпанной чьей-то исступлённой любовью паутине чар, по расползающемуся полотну Завесы. Ощутил, как вновь потекло по пальцам солнечное пламя, выжигая кровь, услышал вокруг себя полные ужаса крики…
…С невесёлой усмешкой огляделся. Битва медленно превращалась в побоище. Ханаттанайн наконец увидели врага, и теперь, охваченные жаждой мести, не намерены были щадить никого. Завеса почти растаяла: мутная, зыбкая, она стелилась по земле, бессильная уже кого-то сокрыть. Заполняла низины, холодной моросью стекала в овраги. Теоден, почти оглушённый незримым ударом, шатался в седле, с трудом удерживая в руках меч; копьё, слишком тяжёлое для ослабевших рук, он выронил. От паутины, поддерживающие чары, остались одни ошмётки — и всё-таки они всё ещё держались.
Аргор промолчал. Маг был прав. Он помнил Дайо. Никогда не забывал — ни его, ни слов, что произнёс, провожая душу отважного мальчишки на Пути Людей.
Он тяжело опустил медленно остывающий клинок. Повернул голову, находя взглядом медленно приходящего в себя короля рохиррим. Пришло время возвращать долги.
Вокруг них не осталось никого; только пытался встать на ноги, мотая головой, сброшенный с коня худенький роханский ратник, да тихо скулил от страха, непосильного для него, молодой, смутно знакомый по Заветри полурослик.
…А он смотрел в глаза застывшего в седле старика — пятьдесят лет, ему всего пятьдесят лет, когда же он успел так… — и понимал отчётливо, с горькой иронией: судьба сказала своё слово. Смотрел… и не чувствовал ничего, кроме острой, пеплом горчащей на языке жалости. Некому было больше мстить. Короля Теодена, гордого упрямца, пообещавшего мир и ударившего в спину, больше не было. Был только усталый измученный старик, и не нужно было владеть даром Моро, чтобы увидеть, что оставшегося жизненного пути ему осталось — на огарок свечи. Жизнь сама стребовала с него плату за всё, отняв сына и сделав его самого безвольной игрушкой сражающихся за власть
…для него, для братьев, для Дайо, заплатившего за желание Теодена усидеть на двух конях жизнью — будет ли утешением?