– Сегодня никто не хочет трахаться с роботом.
Николай усмехнулся. Хмыкнул даже Морозов. И вернулся к вопросу морали права.
– Таким, как вы, только бы новых проблем с согласием, – добавила Улла и поднялась, одернув сзади шорты. Ботаны за ее спиной повытягивали шеи, но вернулись к обсуждению «Подземельев и драконов», стоило только его хмурейшеству удостоить их своим исключительным вниманием. И никаких вам, что называется, мук согласия.
– А, может, поговорим об этом в подкасте? – предложил Николай.
– Нет.
– Подумай над этим. Ты теряешь возможность получить для своей чудной статейки мой экспертный комментарий о согласии. И киберчпоке.
– О, иди в зад.
В ответ Николай куснул ее за ляжку – по крайней мере, попытался. Улла ударила его романом Ирвина Уэлша. Потом погладила обложку, извиняясь перед книжонкой.
– Поверить не могу, что Зоя согласилась выйти за такого кретина.
– Как всегда, доброжелательна и счастлива за меня. Ценю.
Улла вздохнула:
– Балбес, ты же знаешь, что это так. Я ведь люблю тебя.
– Тогда, может, все-таки поучаствуешь в записи подкаста?
– Я могу забрать свои слова обратно.
– Ради свободы андроидов. И клиторальной осьминожки.
– Я ухожу.
– Я достану тебе гречку! – крикнул Николай ей вдогонку, но Улла уже шла вдоль столов, и университетские неудачники снова томно и влажно глядели ей вслед.
– У нас отличный подкаст, – спустя минуту сказал Николай. – Превосходный подкаст. Он как рекорды Гиннеса, которые описал Джонни Ноксвилл. Тот, что собрал «Чудаков». Знаешь их?
– Не знаю, – ответил Морозов и перелистнул страницу. – И сожаления от незнания не испытываю.
Это Николай комментировать не стал. В самом деле, ну о чем можно говорить с человеком, который спит в шелковой пижаме и знать не знает, кто такие «Чудаки»?
========== Программа лощеного заводного ретривера ==========
Два года назад, осень
Сентябрьские ночи Николай предпочитал проводить где-то и с кем-то – в джаз-клубах Нью-Йорка, за кулисами работающих после полуночи театров, на вечеринках братств и закрытых собраниях студенческих клубов, да даже в закусочных при заправках, обсуждая с отщепенцами президента и пособия по безработице.
Но этим вечером Николай заскочил на минутку в общежитие и не помнил, как заснул, а проснулся от навязчивого, сбивчивого кошмара. Видел то же, что и всегда: футболку с логотипом «Роллинг Стоунз», браслет из дешевых бусин, подаренный младшей сестрой, белозубую улыбку на смуглом лице – клыки длиннее всех остальных зубов, потому и прозвали «Волком». Порвавшаяся серебряная цепочка; крест соскочил, его так и не нашли. Кровь.
Проснулся, как и всегда, не сразу, но резко, в той самой бесподобной, но уже изрядно измятой рубашке с принтом «бандана», которую выбрал специально для джаз-клуба «Гарлем Перпл».
По привычке нащупал на руке браслет из дешевых бусин, который никогда не снимал, оглянулся на кровать соседа по общежитию, вдруг отчаянно пожелав увидеть его там, услышать медвежье сопение, разглядеть здоровяка под широченным пледом цвета мандариновой кожуры, им же связанным. Но Толи не было, только лежал на бережно застеленной кровати томик китайской поэзии, оставленный в спешке.
Николай прислушался, попытался вытянуть из безмолвия звуки – басовитый смех, стоны, тихий перезвон гитары, пиканье консоли «Нинтендо». Что угодно, лишь бы не слышать мычание песни «Роллинг Стоунз» в голове, беззлобные подтрунивания. Но общежитие молчало.
Это был еще один кошмар, подумал он, потому что во всем Йеле не случалось такого, чтобы он спал, чтобы стоял в тишине, безгласый, пугающий, как психиатрическая лечебница. Нет, кампус был непрекращающейся студенческой вечеринкой, здесь никогда не бывало тихо.
Где-то скрипнула дверь, там же ругнулись, и еще раз-другой – для верности, а вторило этому недовольное сонное бормотание. Этажом ниже капризный женский голосок излишне театрально оборвался на крике.
Николай сам не понял, как рассмеялся. Он так сильно не выносил одиночества, так не любил мысли, которые приходили этой порой, что, случись такое, всякий раз думал, что сходит с ума.
А днем был уже будто бы другой человек, знакомый всем и всеми любимый. Очутившись в утренней суете общежития, среди выходящих из душа ранних пташек и тех, кто после вечеринки только добрался до собственных комнат, Николай всегда вспоминал, почему остался жить в кампусе, почему предпочел пропахшие потом и сырными чипсами коридоры Дэвенпорта прелестной квартирке в городском центре Нью-Хейвена. Здесь было шумно, здесь то и дело шуршали пакетами со снэками, буянили и чудили, и во всеуслышание делились малопривлекательными подробностями, которые большинству, однако, приходились по душе.
И хотя сегодня стояло воскресенье, в коридоре уже пахло кофе и из открытых дверей слышалось, как с большим усердием оценивают ночную арию стонущей актрисы.
Николай опаздывал, но все равно задержался на просторной лужайке во дворе. За лето трава пожухла, примялась под десятками расстеленных покрывал, на которых играли в «Уно», репетировали монологи из пьес или коротали время в перерывах между летними курсами.
