Сомер секунду размышляет, затем делает шаг к мальчику. У него на коленях раскраска по номерам. Несмотря на то что она загораживает ему свет, что люди ходят туда-сюда, что постоянно звонят телефоны, он не поднимает головы. Сомер садится рядом с ним:
– Тобин, что ты рисуешь?
Куинн и Гис наблюдают, как Фишер и Кеннеди в сопровождении полицейского констебля в форме выходят из кабинета. Адвокат обнимает Фишер за плечи, а та едва не спотыкается.
– Неужели и Калеб Морган настолько убедителен? – спрашивает Гис.
Куинн поворачивается к нему:
– То есть?
– Ну, просто. На мой взгляд, Фишер совершенно искренна. Когда она брала стакан с водой, у нее дрожали руки.
– В ее интересах быть убедительной. И не забывай, она часто выступает по телику. Эта женщина – актриса. Она отлично знает, как манипулировать толпой.
Женщина-констебль возвращается от автомата и протягивает банку Тобину. Он берет ее, но не смотрит на женщину и не благодарит ее. Сомер над головой мальчика переглядывается с офицером, и та пожимает плечами, очевидно совсем неудивленная. Сомер тоже не удивлена; она задается вопросом, нет ли у Тобина аутизма. Сомнений в том, что он умен, нет, однако в социальном плане мальчик практически не взаимодействует с людьми. Может ли быть, что такой информированный человек, как Марина Фишер, не заметила, что происходит с ее ребенком?
Тобин продолжает рисовать, тщательно и сосредоточенно, с головой погрузившись в свое занятие. Он последовательно закрашивает зоны одного цвета; рядом с ним на стуле в порядке радуги лежат карандаши, кончики остро заточены и выровнены по одной линии.
– Можно посмотреть?
Шуршание карандаша по бумаге прекращается. Мальчик не поднимает головы, но через секунду кладет карандаш на правильное место в ряду и передает ей раскраску.
Сомер смотрит на рисунок, затем резко выдыхает, неожиданно сообразив, что это такое.
– Что случилось? – спрашивает Эв.
Сомер стоит у доски и смотрит на фотографии по делу Моргана. Кухня Марины Фишер, порванное вечернее платье, пустая бутылка из-под шампанского, снимки Калеба, сделанные в Центре консультативной помощи изнасилованным.
Эв встает и подходит к ней, и Сомер наконец замечает ее присутствие.
– Прости, – говорит она, – я тебя не заметила.
– Что у тебя там?
Сомер опять поворачивается к доске:
– Я только что видела Тобина Фишера. Он сидел внизу и ждал, пока допросят его мать. У него с собой была раскраска – одно из тех «образовательных» пособий, которые покупают для своих детей мамаши вроде Фишер. Иллюстрации из Шекспира, из греческих мифов – все в таком роде.
– Ну, ясно, – медленно говорит Эв, не понимая, к чему та ведет. – А суть-то в чем?
– Суть в том, что до этого Тобин последовательно раскрашивал рисунки от начала. Однако тот, которым он сейчас занимался, почти в конце. А до него – пустые рисунки. Наверняка он намеренно выбрал этот.
– И что?
– А вот что. На рисунке, которым он сейчас занимается, Георгий и дракон. В руководстве к раскраске говорится, что дракона нужно раскрашивать в различные оттенки зеленого, но Тобин полностью это игнорирует. С другими картинками он ничего не игнорировал. Я проверяла.
Эв хмурится:
– Так каким цветом он раскрашивал дракона?
– Красным, – отвечает Сомер. – Одним оттенком красного. – Она морщится. – И это кое-что мне напомнило.
Она указывает на одну из фотографий на доске. На ней Морган снят сзади. Видна его голова, спина, шея и татуировка на левом плече.
Красный дракон.
Дежурный надзиратель со щелчком распахивает дверь и отходит в сторонку, чтобы пропустить адвоката.
– Дайте мне знать, когда закончите.
Пенелопа Макхью кивает:
– Спасибо.
Она ждет, когда сержант выйдет в коридор, и только после этого проходит в камеру.
Ее клиент сидит на узкой койке, подперев голову руками. Тост и каша на подносе стоят нетронутыми. У клиента под мышками огромные влажные пятна. Это не должно бы удивлять ее; она уже давно делает свою работу, у нее в клиентах бывали подозреваемые в убийствах. Однако ей никогда не доводилось иметь дело с действующим детективом-инспектором.
Она старается пореже вдыхать горячий воздух, пропитанный запахами пота, мочи и отчаяния.
– Между прочим, мы могли бы встретиться в комнате для консультаций.
Он поднимает голову:
– Я обойдусь без того, чтобы еще раз пройти наверх дорогой стыда.
Это ужасно – то, как быстро человеческое существо разваливается на куски. Она знает этого мужчину – знает много лет, – но сейчас видит перед собой призрак его прежнего. Не осталось ничего: ни спокойной властности, ни ощущения скрытой силы, которую жестко держат под контролем. Он выглядит опустошенным, измученным, в морщинки вокруг его глаз въелась паранойя…
– Мне нужно поговорить с тобой.
Даже его голос стал слабее.
Макхью делает шаг вперед:
– Ладно. Давай.
– Я много думал… вся эта история… ДНК, машина, сперма… в этом нет никакого смысла.
Она язвительно усмехается:
– Сколько раз я это слышала.
– У меня этому есть только одно объяснение. Есть только один вариант, при котором все складывается в четкую картину.
