Что скрывает правда полностью

– Нет, – поспешно говорю я, – я думаю, он не имеет к этому никакого отношения… думаю, что никто из них не имеет. Они просто исследовали улики, которые им предоставили. Но в том-то и суть – эти улики им предоставили. Кто-то, кто срежиссировал весь спектакль.

Кто подбросил туда мой волосок. Не знаю как, но знаю зачем.

Волосок – это послание.

Потому что, когда Алекс заявляла в суде о том, что никогда не подбрасывала свои волоски в гараж Гэвина Пэрри, я знал, что это ложь. Узнал об этом за много месяцев до суда. Не с самого начала – но уже тогда, когда стало слишком поздно. Я знал. И я ничего не сказал, не остановил ее, потому что это был единственный способ остановить его. Он был виновен, а у нас ничего не было. Однако это все равно оставалось ложью. И вот теперь Гэвин Пэрри заставляет меня расплачиваться за это…

Гис внимательно смотрит на меня, и я возвращаюсь к насущным делам.

– Они утверждают, что я пытался выдать это за самоубийство, чтобы полиции не пришло в голову искать ДНК.

Гис морщится; он знает, что в этом есть смысл. До известной степени.

– Но потом я лоханулся – не обратил внимания, что внизу работает бригада путейцев, которая остановит поезд.

– Ясно, значит…

– Однако ему нужно было, чтобы кто-то остановил поезд, ведь так? Он наложил эту ДНК на ее тело, и ему надо было, чтобы ее нашли, чтобы выявили связь… и пришли за мной.

Гис опять хмурится; он не поспевает за мной.

– Подождите-ка. Он? Вы о ком говорите?

– О Гэвине Пэрри.

Он таращится на меня:

– Пэрри? Вы думаете, за этим стоит Пэрри?

Я выдерживаю его взгляд.

– А кто еще может быть?

– Но на нем же метка…

Я киваю:

– Да. Но все равно.

Он колеблется, потом кивает:

– Что вы хотите, чтобы я сделал?

– Найди путейца из бригады – того, который позвонил в полицию. Мне нужно знать, видел ли он кого-то еще на мосту сразу перед случившимся. Потому что если это действительно Пэрри, он не мог просто сбросить ее вниз и сбежать. Ему нужно было выждать – дождаться, когда эти техники подойдут поближе, и убедиться, что они видят, как падает тело, и что у них есть достаточно времени, чтобы остановить поезд.

Гис делает записи, закрывает блокнот и смотрит на меня.

– Ладно, босс. Посмотрим, что можно сделать.

Марина Фишер останавливается у французского окна. Ее сын стоит на четвереньках и наблюдает, как жук-олень осторожно ползет по каменным плитам.

– Тобин, дорогой, мне нужно поговорить с тобой.

Но мальчик, кажется, не слышит ее; он полностью погружен в свое занятие, полностью сосредоточен.

Жук поднимает сначала одну ногу, затем другую; его жвалы пронзают воздух, как будто он ощупывает путь.

– Тобин? – Она подходит ближе. – Тобин, я к тебе обращаюсь.

Никакой реакции.

– Оставь жука в покое, солнышко, – произносит Марина терпеливым тоном, срок годности у которого ограничен. – Мне нужно поговорить с тобой.

И опять ничего. Она выходит на ослепительный солнечный свет, берет сына за руку и вынуждает его встать. Вероятно, жук почувствовал изменения в потоках воздуха – он спешит прочь и исчезает за одним из высоких терракотовых вазонов.

– Я смотрел на него! – взвивается Тобин. – А ты прогнала его!

– Извини, дорогой, но это важно. Маме нужно поговорить с тобой.

Насупившись, сын отказывается смотреть на нее, пока она ведет его в дом и усаживает на стул в кухне. Там он принимается болтать ногами и бить по ножкам стула.

– Тобин, дорогой, маме только что позвонила ее подруга Ниам. Ведь ты помнишь Ниам, да?

Он не отвечает.

– В общем, ей позвонил тот самый полицейский, что приходил к нам в дом, и они хотят задать тебе кое-какие вопросы.

Тобин поднимает голову; он полон подозрений, но заинтригован.

– О чем?

Марина слегка краснеет:

– О том дне, когда здесь в последний раз был Калеб. Ты помнишь тот вечер?

Он опускает взгляд, опять бьет ногами по ножкам стула. Все это действует Марине на нервы.

– Послушай, Ниам говорит, что маме очень поможет, если ты поговоришь с ними. Это не страшно. Никто ничего тебе не сделает, они просто зададут тебе вопросы. А мама будет в соседней комнате.

Бум, бум, бум.

Она хватает его за одну ногу и не дает шевельнуть ею.

– Не делай так, дорогой.

Тобин продолжает бить другой ногой. И все еще не смотрит на нее. Она отбрасывает с его лба кудрявые волосы. Его лоб под пальцами горячий; он слишком долго пробыл на солнце.

– Тобин, так ты поможешь маме? Ты будешь моим умненьким мальчиком, моим особым помощником?

Удары прекращаются. Он поднимает голову, немного смущенно:

– Мама, это игра, как в прошлый раз? Та игра мне понравилась.

Эрика Сомер добирается до дома только к началу седьмого. Она толкает входную дверь и устало поднимается на свой этаж. Она не помнит, когда в последний раз чувствовала себя такой уставшей. Идя по коридору, заворачивает за угол и видит у своей квартиры букет цветов. Белые розы, штук двенадцать или больше, перемежающиеся стеблями голубого агапантуса. У нее на глаза наворачиваются слезы. Джайлс знает, как она любит эти цветы.