– Там был и ее маленький сын. Ему уже давно пора было спать, но она не отправляла его наверх. Все рассказывала, как хорошо он нас воспринял – что в большинстве случаев он робеет с чужими, а к нам сразу проникся. Я почти поверила, но он практически не открывал рот, а она все распиналась и распиналась.
– Дай-ка отгадаю: она стала просить вас посидеть с ним…
Зои прикусила губу, кивнула:
– Ну, сначала было здорово. Даже лучше, чем здорово. Она оставляла нам вино и говорила, что можно брать из холодильника что угодно, смотреть спутниковые каналы. Денег у нас было в обрез, так что для нас это был выход в свет.
Молчание.
– И что изменилось? – наконец спрашивает Эв.
Девица вздыхает.
– Я не сразу поняла, что что-то изменилось. А потом стала замечать, что мы проводим у нее все пятницы, а иногда и две или три ночи по будням. Это уже было чересчур. И она нам не платила. Она не предлагала деньги, а мы, естественно, стеснялись попросить. Я чувствовала, что нас используют. – Она колеблется, откладывает ложку, поднимает голову. – А потом случилась эта штука с Тобином.
– Какая штука?
– У нее в гостиной есть огромная ваза – уродливая такая, алая. Выглядела она как из зачуханного бара семидесятых, но на самом деле, наверное, стоила огромных денег. В общем, мы были у нее, сидели с ребенком, а она уехала на какое-то мероприятие в Лондон. У Тобина случился срыв, и ваза разбилась.
– И?..
– Когда она вернулась, мы рассказали ей, что случилось, и она отнеслась к этому довольно спокойно, сказала, что Тобин бывает излишне «активным», что все в порядке, что ваза застрахована. Потом поднялась наверх поговорить с ним, а я – так уж получилось – одновременно поднялась в туалет и услышала их. Тобин рассказывал, будто это мы разбили вазу. И говорил он очень убедительно. Это просто взбесило меня.
Эв хмурится.
– Ты не объяснила ей, не сказала правду?
– Хотела, – отвечает девица, – но Себ сказал забыть об этом. Что я поставлю себя в глупое положение, если признаюсь, что подслушала, и что вообще я все поняла неверно, потому что дети его возраста плохо умеют врать. – Она морщится. – Ага, как же…
– Я рада, что застала вас, пока вы не ушли. Кто-то оставил это для вас. Я позвонила, но вы были заняты. – Женщина из дежурки улыбается Асанти, причем вполне дружелюбно. – Думаю, она расстроилась, что не застала вас.
Асанти видит улыбку, но не отвечает на нее. Он открывает конверт и вываливает его содержимое на стол. Сопроводительная записка от службы усыновления написана Бен Монро; в ней говорится, что отправление прибыло в офис для Эммы и что она не знает, важно это или нет. Асанти берет в руку открытку с видом Вероны и текстом на обратной стороне, написанным крупным, уверенным почерком.
Детективная антенна Асанти тут же начинает вращение, но замирает, едва он по штемпелю понимает, что открытка была отправлена в тот же день, когда умерла Эмма. И все же он считает, что должен передать ее команде Галлахер. Для полноты картины.
– Спасибо, – рассеянно говорит констебль, поворачиваясь к лестнице.
Подойдя к отделу тяжких преступлений, он видит там только Саймона Фэрроу. Стучит по стеклу; Фэрроу поднимает голову, отодвигается от стола и подходит к двери.
– Да, в чем дело? – спрашивает он, приоткрывая створку на фут.
Асанти протягивает ему открытку:
– Пришло в службу усыновления для Эммы Смит. Это явно личное, хотя если учесть, что отправили на адрес работы, человек ей не близкий. Правда, кто знает…
Фэрроу разглядывает открытку, затем поднимает взгляд:
– Вероятно, от Аманды Хаскелл – Смит встречалась с этой женщиной.
Асанти изгибает одну бровь:
– С женщиной? Извини, но я не подозревал, что она нетрадиционной ориентации.
– Да мы сами только что узнали. Хаскелл сама объявилась – она не видела новости, так как была в отъезде. – Он помахивает открыткой. – И вот это служит доказательством.
– Извини… я просто подумал…
– Нет-нет, ты все сделал правильно. Я передам это детективу-констеблю Кэрроуэй. Это будет приятным разнообразием на фоне всяких психов, шумных автомобилистов и дурдома на «горячей линии».
Асанти усмехается:
– Или сорока восьми часов просмотра записей с камер.
Фэрроу морщится:
– Если бы… Если б на том мосту установили чертовы камеры, я не сидел бы тут целую субботу и не портил себе глаза. В этом городе, наверное, сотни проклятых «Мондео»… – Он замолкает, краснеет, понимая, что сказал лишнее.
Асанти хмурится:
– Вы ищете машину Фаули? А всех остальных вы исключили?
У Фэрроу слегка смущенный вид.
– В большинстве. Босса уже не интересует Хью Клиланд, это точно.
И этот самый босс вовсе не Галлахер. Это абсолютно ясно.
Фэрроу отпускает дверь, и она начинает закрываться.
– Ну а за это спасибо.
– Без проблем, – говорит Асанти.
Когда дверь со щелчком закрывается, он все еще в задумчивости стоит на месте.
– Так что случилось, Зои? Ради чего ты приехала из самого Лондона, чтобы поговорить с нами?
Девица набирает в грудь побольше воздуха. Она откладывает в сторону ложку, но к чаю не прикасается.
