Чтобы человек стал Богом полностью

Недавние дискуссии между православными Церквями и восточными православными церквами (дохалкидонскими) смогли только признать глубокое согласие, существовавшее издавна, с победы в Константинополе нео-халкидонской интерпретации Халкидона. Мы увидим в дальнейшем, что это глубокое согласие было многократно признано. К несчастью, по случайным историческим причинам, совершенно чуждым богословию, это взаимное признание никогда не могло прийти к восстановлению полной общности между Церквами. Но, вне официальных противостояний, общность веры присутствовала. Сегодня она, наконец, официально признана. Ничто больше не противостоит теперь быстрому восстановлению общности между православными Церквями, византийским обрядом или восточными обрядами[721].

Возможно ли, что мы сейчас присутствуем при другом сближении? То же самое желание изменить союз Церквей не подтолкнёт ли романскую католическую Церковь переосмыслить в свою очередь собор Халкидона в направлении нео-халкидонизма? Другие недавние соглашения позволяют надеяться на это[722]. Надо сделать всё возможное, чтобы помочь этой эволюции. Не следует, однако, чтобы согласие по некоторым формулировкам смогло снова завуалировать слишком различные понимания тайны Христа. Продолжим, постепенно, в этом исследовании стремиться к лучшему пониманию величины необходимой эволюции.

Вне теоретического согласия между специалистами по поводу некоторых формулировок, надо видеть всю традицию, развиваемую каждой Церковью, для достижения понимания этих формулировок. Можно ли искоренить тенденцию, которая медленно развивается на Западе в течение веков и приводит наших богословов к поискам Бога в рамках философии, не считаясь с Преданием? Само Писание, лишённое ссылок на опыт, создавший его, не может быть достаточным для того, чтобы мы вернулись на пути Откровения. Надо признать, что богословское течение, которое восторжествовало у нас на самом высоком официальном уровне, сформировалось на самом деле вне свидетельств и опыта наших мистиков; достаточно открыть любую работу по богословию, чтобы убедиться в этом. Нам кажется также, что наше схоластическое богословие не обладало интеллектуальными средствами для понимания этого свидетельства. Исторические, географические и культурные обстоятельства сыграли важную роль, даже если они не могут всего объяснить.

Схоластическая теория всеобъемлющего прославления души Христа с начала его земной жизни была несомненно далёким отголоском патриотического и византийского богословия славы Христа, но уже полностью перенесённая, переведённая в другие категории. Воплощение не было уже в ней во всей его глубине, его реализме, его причастности, потому что, как мы видели, эта слава души не сообщалась напрямую из существа Бога, то есть не была участием сотворённого в вечносуществующем, но только изменением, произошедшем в душе, сотворённым действием, развитием в ней всех её способностей вплоть до её совершенства, но без возможности каким бы то ни было образом, за своими пределами и через них, что бы то ни было приобрести от вечно существующего Бога.

Кроме того, Воплощение, отвергнутое наполовину, сведённое к совершенству сотворённой человеческой природы, без того, чтобы её сосуществование с вечно существующей божественной природой давало бы ей возможность истинного участия в вечно существующем, должно ещё было удовлетворить повествование о Страстях Христовых. Тексты о физических страданиях и о смерти Христа были слишком чёткими, чтобы можно было слишком долго их игнорировать. Построения схоластической мысли, с её двойственностью души и тела и их иерархией позволили прийти именно к этому решению, в котором предполагалось достаточно места одновременно и для необходимости союза двух природ и для страданий в земной жизни Христа, при этом слава принадлежала только душе, а страдание — только телу.

Но подобное разделение непримиримо с тем, что мы знаем сегодня о человеке, и даже в плане богословском остаётся недостаточно удовлетворительным. Начиная с Нового Завета, во всей христианской традиции есть опыт славы тела, который уходит за пределы всего того, что нам может предложить схоластическое богословие. Оно также неспособно признать истинный союз души с Богом в Христе и, тем более, в обоженном человеке, что испытали все мистики Запада или Востока.

И, наоборот, подобная концепция славы души Христа не позволяла признать в Нём всю сложность, глубину, неуверенность и развитие человеческого сознания и должна была естественно привести экзегетов и наших лучших богословов к радикальному пересмотру этого союза двух природ, что сводило всю психологию Христа к простому человеческому облику без особого подтверждения.

Сейчас, на расстоянии, лучше видно, к чему ведёт нас неизбежно это требование автономности по отношению к человечности Христа.