Чтобы человек стал Богом полностью

Рассмотрим кратко некоторые из ключевых текстов, в которых раскрывается эта богословская концепция, где чаще всего смешиваются различные логические периоды, которые мы попытались различить. Но для верного понимания этих текстов не следует забывать, что святой Афанасий пишет их в то время, когда полнота божественной природы Христа оспаривается, когда решения Никейского собора часто официально отвергаются. Ещё не настал момент размышлений о психологии Человека скорбей. И не на угасании наших немощей с помощью Христа настаивает святой Афанасий, но на их разрушении в Христе. Его интересует победа Христа над нашими немощами, он стремится показать, что Христос смог восторжествовать только потому, что был Богом во всей полноте.

«Ибо что претерпевало человеческое тело Слова, то соединённое с ним Слово относило к Себе, чтобы мы могли приобщиться Божеству Слова. И что было необычайно, — то, что Один и Тот же страдал и не страдал: страдал, потому что страдало Его собственное тело, и был Он в страждущем теле; и не страдал, потому что Слово, сущее по естеству Бог, бесстрастно. Оно бесплотное было в страдающем теле, но тело имело в себе бесстрастное Слово, уничтожающее немощи самого тела[1278]».

Отметим же, что святой Афанасий не говорит, что присутствие Слова в Его теле помешало ему страдать. Впрочем, «тело» здесь по-прежнему понимается, как вся человеческая природа. Другой отрывок близок данному, но, как нам кажется, объясняет это ярче. Святой Афанасий говорит здесь «плоть», как и святой Иоанн. Речь идёт о Христе, в Гефсиманском саду, и том двойственном состоянии, когда, кажется, Он одновременно желает и не желает нести чашу Страстей: «и один, и другой говорят об одном, чтобы показать, что поскольку Он Бог, Он захотел этого, но, став человеком, Он стал обладать трусливой плотью, из-за которой Он смешал свою собственную волю со слабостью человеческой, чтобы, растратив её, стать также и человеком, наполненным решимости перед лицом смерти. И вот, что, и в самом деле, необычайно: Тот, Кого антихристы считают говорящим из страха, этим самым страхом приводит людей к решимости и отсутствию всякого страха[1279]».

Подобные тексты заставили некоторых думать, что, согласно святому Афанасию, страх Христа был лишь «притворным». Но, естественно, не это хочет сказать святой Афанасий, но то только, что благодаря божественной природе, имеющейся в Его человеческой природе, страх не смог захватить, заполонить Христа человека-Бога. Приложение этой мысли, которое он приводит в следующих далее строках, подтверждает это: «Решительный настрой и мужество мучеников показывает, что в страхе не было божественной природы, а был только Спаситель, который разрушал наш страх[1280]». Если посмотреть, как в мучениках побеждает отвага, можно понять, что уже в Христе человеческий страх повержен благодаря божьему могуществу. Но мужество не исключает страха!

Добавим, что мы могли бы привести множество других отрывков, наполненных схожим смыслом. Это не какие-то исключительные пассажи, вышедшие из-под пера святого Афанасия, но его обычное понимание тайны нашего спасения[1281].

Нет ничего удивительного в том, что мы обнаруживаем то же богословие Искупления у святого Григория Назианзина. Ведь сейчас установлено, что философия святого Афанасия оказала на него сильное влияние[1282]. А если учесть, что святой Григорий Назианзин, в свою очередь, был одним из философских наставников святого Максима Исповедника — и даже, возможно, основным наставником, потому что именно его святой Максим чаще всего цитирует и комментирует — то становится понятным, что перед нами, на самом деле, непрерывающиеся предание Восточной Церкви, которое раскрывает тайну нашего спасения[1283].