И без того поднять его по утрам стоило больших хлопот. Пока Алиса бегала по дому, оставляя на кухне еду для матери, меняя ей пеленку, отсчитывая мелочь на метро, она то и дело залетала в комнату к брату и дергала его за ноги:
— Ромка, вставай!
— Ромашка, подъем!
— Рома, быстро вставай, ты опоздаешь в школу!
И даже при этом не всегда удавалось проследить, чтобы он действительно пошел заниматься. Временами, когда Алиса, выбегая в последнюю минуту, чтобы не опоздать на работу, совала ему ранец в руки, Ромка его брал. А потом клал обратно на обувницу и, едва волоча ноги, шел досыпать. В такие дни Алисе на работу звонила классная руководительница, и обычно девушке не хватало духу признаться, что он прогуливает. И приходилось врать про больное горло. А Ромка, как ни в чем не бывало, бежал после обеда гулять.
— Ну что? Что тебе задали? — распахнула она дневник, в котором как всегда не было ни единой записи, сделанной детской рукой. Зато почти каждую неделю находилось замечание учителя.
Иногда Ромка под строгим взглядом Алисы что-то вспоминал. Иногда приходилось звонить маме Маши Кузнецовой.
Ромке же большого труда стоило просто усидеть на стуле. Он возился, то подбирал ноги, то спускал на пол, то ронял ручку, то принимался болтать. И в каждое слово и каждый пример приходилось тыкать самой:
— Пять на два?
— Девять.
— Не девять.
— А давай — пусть будет девять?
— Что значит — «пусть будет»? — не могла удержаться от смеха Алиса. — Ну же, ты знаешь ответ. Сколько?
Тот возился на стуле и умоляюще смотрел чистыми серыми глазами, опушенными длинными бабкиными ресницами.
Алиса хмурилась:
— Прекрати паясничать, ты просто ленишься. Ну?
Ромка вздыхал и принимался записывать правильный ответ. Учеба, казалось, просто не занимала его. Ему было скучно.
А вот почерк у Ромки был красивый — даже не скажешь, что выводила эти буквы и цифры корявая детская рука. И тоже очень похож на бабушкин, каким Алиса видела его в старых письмах.
«5*2=10», — вывел Ромка.
— Давай дальше, — Алису к этому времени уже начинало клонить в сон. — Рома, а ты знаешь, зачем меня в школу вызывали? — вкрадчиво поинтересовалась она.
Это тоже бывало часто. Ее вызывали как минимум раз в месяц — именно поэтому ее уже узнавали в лицо и пропускали консьержки.
Ромка беспокойно заерзал на стуле и поджал губы. Видимо, конкретного повода он не знал — мало ли за что могли вызвать Алису.
— Тебе не стыдно? — наклонила она голову, чтобы посмотреть в глаза.
Ромка, если не чувствовал угрызений совести сразу, после Алисиных нотаций обычно понимал, в чем его вина. Когда Алиса его ругала, отчитывала — ему становилось стыдно. Хотя и больше не за саму проказу, а за Алисино огорчение. Но, по неустойчивости характера, в следующий раз он просто не мог устоять — и снова хулиганил.
— Ром, а ты понимаешь, что ты учительницу обидел, а? Нельзя ведь такие вещи говорить.
Он коротко зыркнул на сестру, пробормотал что-то неразборчивое и принялся ковырять пальцем скрепку на тетради. Ага — значит, понял, за что его на этот раз.
— Понимаешь? — принялась допытываться Алиса.
Ромка запальчиво надулся и буркнул:
— А чего она цепляется? Мы просто играли! — мордашка его загорелась, и мальчик недовольно надул губы.
— На уроке, — укоризненно напомнила сестра.
Ромка понял, что ляпнул не подумав, и залился краской.
И тут Алиса применила тяжелую артиллерию. То единственное, что работало всегда:
— Вот ты нахулиганил, а ругали меня. И мне было очень стыдно, — серьезно проговорила она.
Алису он огорчать не хотел. Учительницу Ромке, конечно, жалко не было. Но вот Алису…
Он как-то весь понурился. Коротко глянул и быстрее заскреб ногтем скрепку.
— Ну… — через силу выдавил он. — Я больше не буду. Я не хотел.
Алиса отчетливо понимала, что не хотел он, чтобы ругали Алису, а не обидеть учительницу. И потому настаивала:
— Чего не будешь?
— Ну, чтобы тебя не ругали — хулиганить не буду.
— Ага, — строго кивнула она, — а что надо, чтобы меня не ругали?
Деваться было некуда:
— Не буду обзываться и на уроках играть.
— Ром, обзывать ведь не поэтому нельзя. Вот ты обидел Елену Павловну. А если меня кто-то так обидит? Тебе будет приятно?
Ромка посмотрел на нее удивленно и недоверчиво. Будто ему в голову не пришло, что Алиску может кто-то обидеть. Задумался на минутку, а потом нехотя признал:
— Ну, я правда больше не буду, — глаза стали круглыми и доверчивыми. Чистыми-чистыми, как слеза.
Алиса, спрятав улыбку, покачала головой:
— Ой, не верю я тебе.
— Пра-авда, — прогундел он в нос.
И Алиса, не выдержав, рассмеялась. Знала, что это не педагогично, что сделав внушение, нельзя так быстро прощать и смеяться, но поделать с собой ничего не могла.
— Ладно, — с улыбкой потянулась она за следующим учебником, — давай дальше. Что там у тебя еще? Говори, а то сейчас буду Машиной маме звонить!
Ромка только тяжело вздохнул и опять поменял позу на стуле, будто само сидение на месте уже давалось ему с трудом.
