Вавилон надо немножечко придержать – чтоб я себе хоть патронов раздобыл. Спускаясь по лестнице затхлой, убогой, отдающей склепом многоквартирки, я изо всех сил не подпускал к себе Вавилон на вытянутую руку.
Несколько секунд все висело на волоске, а затем Вавилон снова уплыл в тень, от меня подальше.
Мне стало как-то грустно.
Не хотелось, чтобы Вавилон уходил.
Я вошел к себе и достал револьвер.
Когда я вышел из квартиры в город, чтобы где-нибудь раздобыть себе патронов, квартирная хозяйка стояла на верхней площадке лестницы и поджидала меня.
И лишь только я открыл парадную дверь, хозяйка заговорила. Голосок ее звучал почти по-детски:
– А почему не в Оклахоме? – спросила она. – В Оклахоме тоже много нефти.
– Слишком близко к Техасу, – ответил я. – Потоки соленой воды под шоссейной дорогой.
Это ее срезало.
Ответа не последовало.
Она выглядела, как Алиса в Стране чудес.
Мне было негде найти денег, чтобы купить себе патронов, поэтому я решил отправиться туда, где патроны всегда есть, – в полицейский участок.
Я двинул к Залу правосудия на улице Кэрни, чтоб увидеться с одним детективом – когда-то мы были хорошими друзьями, – и узнать, не смогу ли я одолжить у него несколько патронов.
Может, он ссудит меня шестью, пока я не встречусь с клиентом и не получу аванс. Назначили мне напротив радиостанции на улице Пауэлл. Сейчас у нас два часа пополудни. У меня четыре часа на то, чтоб достать патроны. Я не имел ни малейшего понятия, что у меня за клиент и чего ему от меня надо, – знал только, что должен с ним встретиться напротив радиостанции в шесть, там он мне все и объяснит, а я попробую вытянуть из него аванс.
Потом я отдам несколько долларов хозяйке и скажу, что броневик, везущий мне миллион долларов, заблудился в кактусовом тумане у Феникса, Аризона, но волноваться ей совершенно незачем, поскольку туман гарантированно рассеется со дня на день и деньги тогда поедут дальше.
Если она меня спросит, что такое кактусовый туман, я расскажу, что это худшая разновидность тумана, потому что на нем острые колючки. И передвигаться в таком тумане – задача крайне опасная. Лучше всего оставаться на месте и просто ждать, пока туман не уйдет.
И миллион долларов ждет, когда рассеется туман.
Поход до Зала правосудия был недолог. Я привык гулять по Сан-Франциско пешком и мог перемещаться с приличной скоростью.
1941 год я начал с автомобилем, а теперь, год спустя – извольте, полностью опираюсь на собственные ноги. У жизни свои верха и низы. Сейчас моя жизнь может пойти только наверх. Ниже меня сейчас только покойник.
В Сан-Франциско стоял холодный ветреный день, но мне нравилось спускаться с холма Ноб к Залу правосудия.
Подходя к Китай-городу, я начал думать о Вавилоне, однако вовремя успел сменить в уме афишу. На улице играли какие-то китайские детишки. Я попробовал распознать, в какую игру. Сосредоточившись на детках, мне удалось избежать Вавилона – тот уже мчался на меня товарняком.
Всякий раз, когда мне нужно что-то сделать, а на меня напрыгивает Вавилон, я стараюсь отвлечься так, чтоб его ко мне что-нибудь не подпускало. Это всегда очень сложно, потому что грезить о Вавилоне мне очень нравится, и у меня там живет очень красивая подружка. Признаться в этом трудно, однако мне она нравится больше настоящих девушек. Мне всегда хотелось повстречать такую девушку, которая интересовала бы меня так же, как моя подружка из Вавилона.
Ну, не знаю.
Может, когда-нибудь.
Или никогда.
После игры китайских ребятишек, чтобы не подпускать к себе Вавилон, я подумал о своем друге-детективе. Он сержант, и фамилия у него – Каток. Очень крутой полицейский. Наверное, побил мировой рекорд по крутизне. Он довел до совершенства такую свою пощечину, от которой остается точный отпечаток пятерни – как временное клеймо. И пощечина эта – лишь дружеское приветствие сержанта Катка по сравнению с тем, как все происходит, если тебе и потом очень, очень хочется не сотрудничать с полицией.
С Катком я познакомился, когда мы оба еще в 36-м пытались устроиться на службу. Я хотел стать полицейским. В те времена мы с ним были добрыми приятелями. И до сих пор могли бы вместе служить – быть партнерами, раскрывать убийства, – если б только я сдал последний экзамен. Хотя баллов я набрал много. Всего пяти не хватило до того, чтобы стать полицейским.
А меня одолели грезы о Вавилоне. Нет, из меня получился бы хороший полицейский. Если б я только перестал грезить о Вавилоне. Вавилон для меня – такое наслаждение и в то же время – такое проклятие.