Над нами летала чайка. Мы оделись и пошли обратно к Ли Меллону и Элизабет. Рой Эрл был с ними. Хорошо, что я не удивился.
Они стояли в прибое и бросали деньги Роя Эрла в Тихий океан. Стодолларовые банкноты уносило из их ладоней.
– Что вы делаете? – спросил я.
Ли Меллон обернулся, стодолларовая бумажка выпала из его руки и поплыла по воде.
– Рой Эрл сказал, что ему не нужны больше деньги, и мы бросаем их в океан.
– Нам они тоже не нужны, – сказала Элизабет.
– Эти деньги сделали свое дело, они привели меня сюда, – влез в разговор Рой Эрл, и стодолларовая банкнота, словно птица, полетела над морем.
– Держите их, – сказал он волнам. – Забирайте их к себе домой.
Что они и делали.
Над нами летала чайка. Я встал, дотянулся до нежных мягких перьев и почувствовал ладонью изгиб и ритм полета. Он уносил мои пальцы в небо.
Тут появляются все новые и новые финалы: шестой финал, 53-й, 131-й, 9435-й, финалы становятся все быстрее и быстрее, еще и еще финалы, быстрее, быстрее, и, наконец, 300 000 финалов в секунду у этой книги.
2 января 1942 года принесло хорошие новости и плохие новости.
Сначала хорошие. Я выяснил, что у меня – 4Ф [54], и я не пойду на Вторую мировую войну и не стану солдатиком. Непатриотом я себя не считал, поскольку свою Вторую мировую уже прошел пять лет назад в Испании и в доказательство мог предъявить пару дырок в заднице.
Никогда не пойму, как мне удалось подставить под пули задницу. Ладно, военная байка все равно ни к черту. На тебя не смотрят, как на героя, снизу вверх, если говоришь, что тебя подстрелили в зад. Люди не воспринимают таких всерьез, но мне-то уже без разницы. Та война, что начиналась для всей остальной Америки, для меня закончилась.
А теперь плохие новости. У моего револьвера кончились патроны. Я только что заполучил себе дело, для которого требуется револьвер, но патроны взяли и кончились. В тот день клиент назначил мне первую встречу и хотел, чтоб я пришел с револьвером, а я понимал, что револьвер без патронов в виду не имелся.
Что же мне делать?
На счету не осталось ни цента, а мой кредит в Сан-Франциско не стоил и ломаного гроша. В сентябре пришлось съехать из конторы, хотя она мне обходилась лишь в восемь долларов, и теперь все дела я вел из телефона-автомата в вестибюле дешевой многоквартирки на холме Ноб [55], где уже два месяца не платил за жилье. Я не мог осилить даже тридцатки в месяц.
Квартирная хозяйка была для меня опаснее японцев. Тут все ждали, что в Сан-Франциско того и гляди высадятся японцы и давай кататься вверх-вниз по горам на фуникулерах, но уж поверьте: я бы принял с распростертыми хоть целую японскую дивизию, лишь бы квартирохозяйка не висела у меня над душой.
– Где моя плата, паразит битый, чтоб тебя черти взяли? – орала она с верхней площадки, где жила сама. Хозяйка не вылезала из просторного банного халата, а тело, которое под ним крылось, легко завоевало бы первый приз в конкурсе красоты среди бетонных блоков. – Вся страна воюет, а ты даже квартплату, черт бы тя драл, внести не можешь!
От ее голоса Пёрл-Харбор казался колыбельной [56].
– Завтра, – врал я.
– Задница твоя завтра! – орала она в ответ.
Хозяйка выглядела лет на шестьдесят, пять раз была замужем и пять раз овдовела; повезло сукиным сынам. Так ей досталась эта многоквартирка. Один муженек оставил. Господь оказал ему услугу, когда прямо на рельсах под Мерседом у мужика заглох мотор. Мужик был коммивояжером: щетки. После того как в машину врезался поезд, муженек перестал отличаться от своих щеток. Так его вместе со щетками, наверное, и положили в гроб, решив, что они – его орган.
В той далекой древности, когда я еще платил за квартиру, хозяйка держалась со мной очень любезно и, случалось, зазывала к себе на кофе с пончиками. Любила рассказывать о своих покойных мужьях – особенно о том, который был водопроводчиком. Ей нравилось вспоминать, как хорошо он умел чинить водонагреватели. Остальные мужья были как-то не в фокусе, когда она о них упоминала. Так, будто все ее браки случались в мутных аквариумах. Даже тот ее муж, которого сбил поезд, не заслуживал подробного рассказа – тем же, кто умел чинить водонагреватели, она просто нахвалиться не могла. Мне кажется, ее личный бойлер он тоже очень умело починил.
Кофе у нее всегда бывал жидковат, а пончики – черствоваты: в булочной на улице Калифорния в нескольких кварталах отсюда она покупала только вчерашние.