Я не ответил на последние двадцать вопросов экзамена. Потому и не сдал. Я просто сидел и грезил о Вавилоне, а другие на вопросы ответили и стали полицейскими.
Как смотрится Зал правосудия снаружи, меня никогда всерьез не волновало. Громадный мрачный мавзолей, а внутри вечно смердит гнилым мрамором.
В общем, не знаю.
Может, все дело во мне.
Наверное.
Хотя вот что интересно: в Зале правосудия я бывал по меньшей мере раз двести и внутри никогда не думал о Вавилоне. Значит, Зал правосудия приносит мне какую-то пользу.
Я поднялся на лифте на четвертый этаж и нашел своего друга-детектива – он сидел за столом в убойном отделе. Напоминает мой друг ровно то самое, чем является: очень крутой полицейский, которому нравится распутывать убийства. Больше хорошего сочного убийства нравится ему лишь бифштекс из филея с жареным луком. Другу моему чуть за тридцать, а телосложением он походит на грузовичок «Додж».
Первым делом я у него заметил наплечную кобуру, а в ней уютно покоился очень приятный для глаза полицейский особый 38-го калибра. Меня в этом револьвере особенно привлекали патроны. Хотелось бы все шесть, но соглашусь и на три.
Сержант Каток очень внимательно изучал ножик для вскрытия писем.
Затем поднял голову.
– Какое приятное зрелище, – сказал он.
– Зачем тебе ножик для вскрытия писем? – спросил я, чтобы не выбиваться из жанра. – Сам знаешь, чтение не относится к числу твоих талантов.
– Все торгуешь грязными открытками? – осклабился он. – Тихуанскими валентинками? Для собаколюбов, да?
– Нет, – ответил я. – Слишком много фараонов просят образцы. Вымели все подчистую.
Было время, когда в 40-м на острове Сокровищ проходила Всемирная ярмарка [58], – частно-детективный бизнес шел очень медленно, и я пополнял свой доход, продавая туристам кое-какие «художественные» фотографии.
Сержант Каток любил надо мной из-за этого подтрунивать.
Многим в своей жизни я отнюдь не горжусь, однако худший мой поступок – обнищать вот так, как сейчас.
– Это орудие убийства, – сказал Каток, уронив ножик для вскрытия писем на стол. – Сегодня рано утром его нашли в спине у проститутки. Никаких улик. Только ее труп в парадном и вот это.
– Убийца перепутал, – сказал я. – Кому-нибудь нужно было отвести его в магазин канцтоваров и показать разницу между конвертом и шлюхой.
– Ну ты даешь, – покачал головой Каток.
После чего снова взял ножик для вскрытия писем.
Очень медленно повернул его в руке. От того, что я наблюдал, как он играет с орудием убийства, патроны к моему револьверу не приближались.
– Чего ты хочешь? – спросил сержант, не сводя глаз с ножика для вскрытия писем. – Ты же помнишь: когда я последний раз одалживал тебе доллар, я сказал, что это последний раз, так чего же ты хочешь? Что я могу для тебя сделать? Только показать дорогу к мосту Золотые Ворота и вкратце объяснить, как прыгать. Когда ты выкинешь из головы эту блажь, что ты – частный сыщик, устроишься на оплачиваемую работу и слезешь с моей шеи? Идет война. На войне все нужны. Ты же, наверное, что-то умеешь, правда?
– Мне нужна твоя помощь, – сказал я.
– Ах черт. – Он наконец поднял голову. Отложил ножик для вскрытия писем, полез в карман и достал горсть мелочи. Очень вдумчиво отобрал из нее пару четвертаков, два дайма и никель. Выложил их на стол, после чего пододвинул мне.
– Это все, – сказал он. – В прошлом году ты стоил пять баксов, затем подешевел до одного. Теперь ты – семидесятипятицентовик. Найди себе работу. Ради всего святого. Есть же такое, что ты умеешь делать, нет? Одно я знаю точно: это не детективная работа. Мало кто согласится нанимать сыщика, у которого только один носок. Таких людей, наверное, можно пересчитать по пальцам одной руки.
Я надеялся, что Каток не заметит, но он, конечно, заметил. Одеваясь утром, я думал о Вавилоне и не обращал внимания, что у меня всего один носок. Пока не вошел в Зал правосудия.
Я хотел было сказать Катку, что мне его семьдесят пять центов не нужны – хотя, разумеется, они мне были нужны, – и на самом деле я пришел за патронами к моему револьверу.
Я попробовал оценить ситуацию.
Выбор ограниченный.
Я мог бы взять семьдесят пять центов и остаться во всеоружии или мог бы сказать: нет, денег мне не надо. А надо мне патронов к револьверу.
Если я возьму семьдесят пять центов, а после этого попрошу патронов, у него в самом деле может трубу разорвать. Тут нужно быть очень осторожным, ведь, как я уже сказал, он – один из моих друзей. Можете себе представить, на что похожи те, кто меня недолюбливает.
Я посмотрел на семьдесят пять центов у него на столе.
И тут вспомнил одного знакомого мелкого преступника, жившего на Северном пляже. И вспомнил, что некогда у него имелся револьвер. Может, и до сих пор есть – тогда я смогу раздобыть патронов к своему.
Я взял семьдесят пять центов.
– Спасибо, – сказал я.
Каток вздохнул.