Иногда я пил с нею кофе, потому что мне все равно особо нечем было заняться. В те времена все происходило так же неторопливо, как и сейчас, если не считать дела, которое я только что заполучил, но тогда мне удалось скопить немного денег: я попал под машину, а уладили все без суда, и я мог платить за квартиру, хоть несколькими месяцами раньше и съехал из конторы.
А в апреле 1941 года пришлось отказаться от секретарши. Мне этого очень не хотелось. Все пять месяцев, что она работала на меня, я пытался затащить ее в койку. Девушка она была дружелюбная, но я с нею едва добрался до первой базы. В конторе мы немного целовались, а дальше не пошло.
После того как я вынужденно ее уволил, она велела мне отваливать.
Однажды ночью я ей позвонил – и ее прощальный выстрел по телефону звучал примерно так:
– …а кроме того, что ты отвратительно целуешься, ты еще и паршивый сыщик. Попробуй другую сферу деятельности. Коридорный тебе очень пойдет.
ЩЕЛК
Ох ты ж…
Все равно у нее задница рыхлая. Я и нанял-то девку лишь потому, что она согласилась на самое маленькое жалованье за пределами Китай-города.
В июле я продал автомобиль.
В общем, как ни верти, а патронов к револьверу у меня не было, как не было денег на них и кредита, а также не осталось ничего для ломбарда. Я сидел в своей дешевой квартирке на улице Ливенуорт в Сан-Франциско и раздумывал над этим, как вдруг голод, точно какой-нибудь Джо Луис [57], принялся обрабатывать мне желудок. Три добрых хука в утробу справа – и я направился к холодильнику.
Большая ошибка.
Я заглянул в него и тут же быстренько закрыл дверцу, чтобы зеленые джунгли не вырвались на волю. Не знаю, как люди умудряются жить подобно мне. В квартире у меня такая грязь, что недавно я заменил все семидесятипятиваттные лампочки на двадцатипятки, чтоб ее не видеть. Роскошь, конечно, однако что поделаешь. Окон в квартире, к счастью, нет, а то бы мне пришлось по-настоящему туго.
Моя квартира настолько тусклая, что напоминает тень квартиры. Интересно, я всегда так жил? Ну то есть у меня ведь должна была иметься мама – хоть кто-нибудь, кто велел бы мне наводить порядок, следить за собой, менять носки. Нет, я все это, конечно, делаю, только в детстве, наверное, был такой медленный, что сразу до меня не доходило. Но ведь не просто же так.
Я стоял возле холодильника и раздумывал, что сделать дальше, когда меня вдруг осенило. Что мне терять? Денег на патроны все равно нет, а есть хочется. Мне нужно что-то съесть.
И я отправился наверх, к своей квартирной хозяйке.
Позвонил в звонок.
Ничего подобного она вообще не ожидает – весь последний месяц я пытался от нее ускользнуть, словно угорь, однако постоянно запутывался в сетях ее проклятий.
И теперь, открыв мне дверь, она не поверила, что перед ней стою я. Такой вид у нее был, словно дверная ручка долбанула ее током. Она и впрямь лишилась дара речи. И я этим в полной мере воспользовался.
– Эврика! – заорал я ей в лицо. – Я могу заплатить за квартиру! Я могу все это здание купить! Сколько вы за него хотите? Двадцать тысяч наличными! Мое судно вернулось из колоний! Нефть! Нефть!
Она пришла в такое замешательство, что поманила меня в квартиру и показала на стул, чтоб я сел. И по-прежнему не выдавила из себя ни слова. Все шло на ура. Я сам себе едва мог поверить.
Я зашел к ней.
– Нефть! Нефть! – продолжал вопить я, а затем принялся всплескивать руками, как бы изображая бьющую из-под земли нефть. Прямо у нее на глазах я превратился в нефтяную скважину.
Я сел.
Она уселась напротив.
Ее рот не расклеивался.
– Мой дядя открыл в Род-Айленде нефть! – заорал я ей. – И я владею половиной месторождения. Я богат. Двадцать тысяч наличными за эту кучу дерьма, которую вы называете многоквартирным домом! Двадцать пять тысяч! – орал я. – Я хочу на вас жениться и наплодить целую ораву многоквартирных малюток! Я хочу, чтобы свидетельство о браке нам отпечатали на картонке «Мест нет»!
Получилось.
Она мне поверила.
Через пять минут я сидел с чашкой жиденького кофе в руке и жевал черствый пончик, а она мне рассказывала, как за меня рада. Я сообщил, что выкуплю у нее здание на следующей неделе, когда прибудет первый миллион долларов нефтяного гонорара.
Когда я уходил из ее квартиры с утоленным голодом и гарантией жилья на ближайшую неделю, она потрясла меня за руку и сказала:
– Вы хороший мальчик. Нефть в Род-Айленде.
– Вот именно, – ответил я. – Под Хартфордом.
Еще я собирался попросить у нее пять долларов на патроны к револьверу, но потом прикинул, что это сюда лучше не мешать.
Ха-ха.
Нормально пошутил, да?
Ого себе – я начал грезить о Вавилоне, уже пока спускался от нее по лестнице. Мне очень важно не грезить о Вавилоне, когда начинает что-нибудь получаться. Если я увлекусь Вавилоном, пролетят часы, а я даже не замечу.
Могу, например, где-нибудь дома присесть – глядь, уже полночь, а я опять потерял хватку и не собрал воедино свою жизнь, насущная потребность которой – патроны для моего револьвера.
Для меня сейчас грезить о Вавилоне – наираспоследнейшая штука на всем белом свете.