Чтобы привести план в действие, ему требовался только один компонент. Превратив людей в теней-роботов, он складывал их, как газеты, в тайном хранилище неподалеку и дожидался часа, когда их, словно искусственную ночь, можно будет выпустить в мир.
Вдали я услышал звук, нацеленный в меня, но разобрать, что это, не сумел.
– Прошу прощения. Прошу прощения.
Звук был словами.
Вавилон повалился набок и остался лежать.
– Прошу прощения, К. Зырь – это ты?
Я поднял голову, бесповоротно вернувшись в так называемый реальный мир. Голос принадлежал моему старому товарищу по оружию с Гражданской войны в Испании. Я не видел его много лет.
– Ну, будь я, – произнес я. – Сэм Хершбергер. Те ночи в Мадриде. Вот были денечки.
Я встал, и мы пожали друг другу руки. Мне пришлось пожимать ему левую – правой не было на месте. Я вспомнил, когда ему ее оторвало. Для Сэма то был неважный день, поскольку Сэм работал профессиональным жонглером и фокусником. Посмотрев на оторванную руку, упавшую на землю, Сэм только и смог вымолвить:
– Вот трюк, который я никогда не смогу повторить.
– Ты, похоже, был где-то за миллион миль отсюда, – сказал он теперь, годы спустя в Сан-Франциско.
– Я замечтался, – ответил я.
– Совсем как в старину, – сказал он. – Похоже, половину того времени, что я знал тебя в Испании, тебя там вообще не было.
Я решил сменить тему.
– И чем ты нынче занимаешься? – спросил я.
– Работаю не меньше любого однорукого жонглера или фокусника.
– Все плохо, а?
– Да нет, грех жаловаться. Я женился на одной хозяйке салона красоты, а у нее пунктик насчет недостающих частей тела. Иногда она мне намекает, что я был бы вдвое сексуальней, если б у меня осталась только одна нога, но так уж вышло. Гораздо лучше, чем зарабатывать на жизнь.
– А как же Партия? – спросил я. – Мне казалось, они тебя любят.
– Они меня любили, когда у меня было две руки, – ответил он. – А с одной я им ни к чему. Меня запускали на разогрев, когда в долине нужно было фермеров вербовать. Те собирались поглядеть, как я жонглирую и показываю фокусы, а потом слушали про Карла Маркса, про то, какая великая Советская Россия, про Ленина. Да ладно, давно дело было. В конце концов, надо и дальше двигаться. Если не будешь, можно травой порасти. А ты чем занимался? В последний раз, когда мы виделись, у тебя в заднице была пара пулевых отверстий, и ты собирался стать врачом. Как тебя вообще в задницу подстрелили? Насколько я помню, фашисты были у нас по левому флангу, за нами никого, а ты сидел в траншее. Откуда ж пули прилетели? Вот что осталось для меня загадкой навсегда.
Я не собирался ему рассказывать, что поскользнулся, когда ходил по большой нужде, и сел на собственный пистолет, отчего тот выстрелил и проделал две аккуратные дырки сквозь обе мои ягодицы.
– Столько воды утекло, – ответил я. – Мне больно даже думать об этом.
– Я тебя понимаю, – сказал он, глядя на то место, где раньше была его рука. – Ну, и стал ты в результате врачом?
– Нет, – ответил я. – Там все получилось не очень так, как я рассчитывал.
– И что сейчас делаешь?
– Я частный сыщик, – сказал я.
– Частный сыщик? – сказал он.
В последний раз я видел Сэма в Барселоне в 38-м. Он был чертовски хорошим жонглером и фокусником. Руку его очень жалко, но мне показалось, что он использовал ее отсутствие как нельзя более себе на руку. Надо уметь обходиться.
Мы немного повспоминали Гражданскую войну в Испании, а потом я развел его на пять дубов. Никогда своего шанса не упускаю.
– Кстати, – сказал я. – Ты вернул мне ту пятерку, которую я тебе одолжил в Барселоне?
– Какую пятерку? – спросил он.
– Что, не помнишь? – сказал я.
– Нет, – ответил он.
– Ну и ладно, – сказал я. – Подумаешь. – И начал было менять тему…
– Минуточку, – сказал он. Сэм всегда был бессовестно честным человеком. – Я не помню, чтоб занимал у тебя пять долларов. Когда это случилось?
– В Барселоне. За неделю до того, как мы уехали, но не стоит об этом. Все нормалек. Если не помнишь, не хочу тебе напоминать. Что прошло, то прошло. Забудь. – И я снова начал менять тему.
Через несколько мгновений, отдав мне пять дубов, он с недоуменным лицом зашагал по Вашингтонской улице и прочь из моей жизни.
Гражданская война в Испании случилась давно, однако я был рад, что много лет спустя она принесла мне пять долларов. На самом деле я никогда не восторгался политикой. Не затем я вступал в Бригаду Авраама Линкольна [70]. Мне казалось, Испания похожа на Вавилон. Сам не знаю, с чего мне это в голову взбрело. Мне много чего взбредало в голову насчет Вавилона. Некоторые бредни – прямо в яблочко, а другие – недопеченные. Трудность только в том, что одни от других отличить сложно, но в конце все всегда утрясается. По крайней мере – для меня, когда я грежу о Вавилоне.
Тут я вспомнил, что мне по-прежнему нужно позвонить, но несколько секунд не мог сообразить, куда – в Вавилон или маме в район Миссии.
Все-таки маме.