Моя чужая дочь где-то вдалеке все так же перебирала чечевицу и шила из дешевого хлопка уродливые платьица. Письма приходили исправно, но редко, и я позволяла им усыплять себя, потому что сама давно-давно поверила в невинность дочери чудовища.
Ибо разве может существо столь нежное, жалкое и хрупкое быть опасным?
И ни холодок, бегущий вдоль шеи, когда я думала о ней, ни память о ее матери, ни первый мой муж, которого я иногда видела во снах, не могли напомнить мне, что да, именно такое, нежное и хрупкое, жалкое на вид, и есть то, что однажды становится опаснее всего остального.
К середине месяца Талого Льда, устав от мира балов и парадных залов, я оставила столицу и вернулась к себе. Я была тихой, и вуаль, которую я привыкла носить, прятала ото всех мое бледное лицо, изможденное зимой и страхом перед грядущим одиночеством.
Блеклая, печальная тишина царила в мире, и было еще далеко до первых зеленых побегов, пробивающихся через прошлогоднюю листву, гниющую под снегом, но воздух уже сейчас был свеж и нес запахи нового начала, неизбежно следующего за смертью и пустотой.
У меня был сундук с тремя платьями и сундук, который подарил мне мой первый муж, – обитый металлом и опустевший, потому что я отдала дочерям их приданое. Это было хорошее приданое, нужное тем, кто знает: однажды им придется защищать своих детей от чудовищ. Кроме двух сундуков у меня ничего больше не было.
Моя история подходила к концу, и я хотела, чтобы он был если не счастливым, то хотя бы достойным.
Я остановилась в доме, где все еще жил мой отец. Я хотела увидеть яблоневый сад, голый и печальный в самом начале весны, я хотела посмотреть на дом, где выросла, и вспомнить, что когда-то была в нем счастлива и полна надежд. И после этого я должна была сделать так, чтобы дочь моего лорда обрела покой и защиту, и исчезнуть из ее жизни, потому что оставаться с ней рядом у меня не было ни желания, ни сил.
Я думала о том, куда я уйду, когда все закончится, с твердостью обреченного.
Мой отец встречал, наверное, последнюю весну своей жизни, и его дом тоже постарел и осунулся. Два старика – живой и каменный – смотрели на меня строго и грустно, и я видела на своем отце след чужого колдовства. Он знал то, чего не знала я, чего не было в письмах, что не долетало до меня за музыкой и голосами людей, но молчал, потому что злая воля сковала его уста печатью немоты.
Я провела в его доме одну ночь, в той самой комнате, которая помнила меня маленькой девочкой и юной девушкой с разбитым сердцем, и в ту ночь я видела страшные сны. В этих снах я бродила по саду, мои руки были тонки, как ветви, а снег вокруг меня пропитался алым. Я видела открытые колодцы и пруд в самом дальнем углу сада: лед на нем был расколот, и в темной глубине холодной воды сидело что-то, чего там раньше не было.
Я проснулась затемно и, не жалея сил и себя, отправилась к дому, который принадлежал мне на треть.
К дому, где я стала вдовой.
К дому, который в моем сне выглядел как врата в самое сердце тьмы.
К дому, от которого тянуло запахом смерти.
К дому, где жила девочка-мотылек, хрупкое, болезненное дитя прекрасного чудовища.
Я взяла с собой хороший железный нож и волшебный кристалл, взяла пояс, на котором висели ловушки для чудовищ, и маленькое зеркало, отражающее истинную суть вещей. Моя память хранила заклинания на всех древних языках, которые мне удалось изучить, но в сердце моем цвела тревога и прорастала жгучая лоза вины и злости на саму себя.
Ворота, ведущие в сад, покосились и проржавели, будто бы не зима прошла, а долгие годы. Сад стоял заброшенный и пустой, только птицы, которых было слишком много, сидели на ветках мокрые и сонные. Краем глаза я видела тени, которых не должно было быть здесь, и мои пальцы, замерзающие от ветра, дующего со всех сторон, пахнущего тлением и страхом, крепко сжимали рукоять ножа.
Двери дома были распахнуты настежь, и внутри меня ждала сумрачная, холодная, нежилая пустота – и дочь чудовища.
Она встретила меня там же, где и в первый раз, – на лестнице, на самом ее верху. Она была бледной и прекрасной, как одна из мраморных нимф, и воздух вокруг пах морозной ночью и хвоей. Чудовище, прекрасное чудовище с волосами белыми, как снег, в платье красном, как кровь, как сочные яблоки и рубины, и с сердцем чернее бесконечности, из которой такие, как она, появлялись и в которую не хотели уходить.
И не было в ней ни испуга, ни сутулости, и лицо ее, которое я помнила блеклым и нежным, стало иным, и смотрела она на меня, будто ждала моего появления. В зеркале за ее спиной стояла ее мать, и никого, кроме ее матери, в том зеркале не было.
