Если мать моя, златовласая дева яблонь, была похожа на дух ранних туманов, на цветущее божество весенних сумерек, то я в смелых мечтах представляла себя воплощением снежного утра, чародейкой из сказки, у которой было волшебное зеркало, превращающее в лед сердца тех, кто смотрел в него. Я грезила этим три дня: в первый я едва смогла заснуть от усталости, во второй я исколола иголкой пальцы так, что пришлось отложить ее и алчно смотреть, как пять служанок, усталых, безропотных, продолжают работать – от утренней зари и до вечерней, а потом при свете десятков свечей.
На третий день я примерила три платья, и каждое из них мне понравилось.
На четвертый моя няня умерла.
Я ходила по дому бледной тенью, одетой в черный бархат, и прятала за печалью и смутную радость от обретенной свободы, и удовольствие, с которым я касалась перил и стен, серебряных вилок и дорогих тканей, – то удовольствие, с которым я ела, с которым читала и гуляла по саду. Я прятала за печалью странное любопытство, потому что мир вокруг я открывала заново, заново училась ходить, дышать и смотреть, будто бы все это время, все эти долгие годы я спала в уютном коконе и сейчас наконец смогла взлететь и расправить крылья.
Мотыльков в моей спальне больше не было.
Дом притих.
Слуги ходили сонные, пугливые, с серыми лицами, потухшими взглядами.
Управляющий моего отца приехал на похороны – то ли из страха за меня, то ли из желания проверить и разузнать, все ли тут в порядке. Он удивился, увидев меня, и в глазах его засияла странная, неприятная мужская алчность. Я сидела за обеденным столом напротив него – между нами было расстояние в восемь пустых стульев с одной стороны и восемь с другой – и улыбалась, делая вид, что не вижу этой алчности, не замечаю того, как он присматривается к изменениям в доме, к моим платьям, к моему поведению, и что я не догадываюсь, что он напишет чужой женщине обо всем, что увидел.
Я была предельно мила, и что-то такое, спрятанное в глубине моих мыслей, подсказывало, что это лучший способ отвести все подозрения и остаться свободной.
Ночью мне снилось, что я стою у его постели, – так же, как снилось, что я стою у постели няни. Он был бледен и худ, отвратительно жалок, его руки были похожи на белесые корни растения, его глаза блестели во тьме, и рот был полураскрыт, зияя черной ямой. Он тянулся ко мне, но не мог дотянуться, глупое, бессильное существо, падал на колени передо мной и что-то просил, пытаясь схватить мои щиколотки липкими холодными пальцами. Я стояла босая, в одной рубашке, распущенные волосы доставали мне до талии, и улыбалась, глядя, как он корчится от недостатка воздуха, заходится кашлем больного, как темнеет на его ладони пятно крови.
Он уехал на следующий день после обеда в спешке, я успела застать его у дверей и принять путаные извинения.
Он был бледен и за ночь будто бы похудел еще больше.
Потом мне сказали, что он умер у себя дома тем же вечером и что болезнь, поселившаяся у него в груди, изъела его внутренности насквозь.
После этого мне приснилась мама.
Она улыбалась и сидела у меня на кровати, а я лежала рядом, положив голову ей на колени, и думала о своем.
Ее руки перебирали мне волосы, в воздухе стоял аромат яблок и тумана, и большие белые мотыльки, по которым я даже немного соскучилась, летали по комнате.
На следующую ночь она снова пришла ко мне, красивая, как королева весны, и, стоя в пятне лунного света, падающего на пол сквозь широкое окно, протянула мне руку, предлагая идти за ней сквозь зимнюю ночь, по снегу и облакам, наперегонки с ветром, туда, где звучит дивная музыка.
У меня было бальное платье цвета серебра и звезд, отороченное белым мехом, со снежинками на рукавах. У меня было ожерелье из бусин, похожих на застывшие капли прозрачной воды. У меня были гребни для волос в виде серебряных веточек и тонкие, как паутинка, чулки.
Мама протянула мне пару белых парчовых туфелек, как раз на мою ногу, маленькую и узкую, почти детскую.
Много где мы побывали в ту ночь.
На снежных равнинах, где нет конца и края ни белому безмолвию, ни черной бархатной тьме, где в завываниях ветра слышится и флейта, и виолина, и голос, поющий о потерянных в темноте.
Под пологом леса, в царстве Короля-оленя, где у холодных костров танцевали с бубнами и свирелями духи в масках животных и откуда-то из еловой тьмы смотрели за нами сияющие зеленью и желтизной звериные глаза.
У замерзших рек, на берегах которых под лунным светом я кружилась в хороводе с тонкими печальными девами, чье дыхание было холоднее воды, заключенной в ледяную тюрьму, и слушала их песни о предавших любимых и о вечности среди водорослей и тьмы.
