В руинах древних дворцов, сквозь стены которых проросли сады, а плющ полз по ним вверх, цепляясь за камни. Крыши зияли дырами, в витражах не хватало стекол, на полу лежали скелеты птиц, снег и сухие листья. Меня представили семерым принцам, каждый из них был красив по-своему: как зимняя тьма, как осенний туман, как горы, лес или темные омуты, как песня, звучащая над полем брани, как плач о том, что не сбылось и не сбудется никогда. У первого были холодные тонкие пальцы, у второго волосы напоминали пух на отцветшем чертополохе, третий, четвертый и пятый носили вместо корон черепа, шестой – корону из алых рубинов, а седьмого я не могу описать.
Мы с ними танцевали в огромном зале, вокруг дерева, проросшего ровно посередине, и рядом были сияющие фигуры бледных существ в белых одеждах.
Таяли тонкие свечи, огонь их был холоден и стыл, пела флейта, вторила ей виолина, моя ладонь лежала в чужой ладони, и я смеялась, следуя за кем-то настолько прекрасным, что ни один из сынов человеческих, которых мачеха прочила мне в женихи, не мог сравниться с ним ни в стати, ни в грации.
Я оказалась в разных местах, одинаково волшебных, и потеряла счет времени, потому что там, куда я попала, само понятие времени исчезало, рассыпалось снежной крупой, стиралось, как надпись на стене стирается, как выцветают узоры на ткани. Моя мать вела меня и тех, кто хотел следовать за мной как свита, путями, которыми не ходят люди. Мы перемещались через тени, вьюгу и отражения, и все, что могло стать дверью, становилось ею – стоило лишь увидеть в этом дверь.
И когда я поняла, что устала, я улыбнулась своим спутникам: тому принцу, волосы которого напоминали пух чертополоха, и тому, чьи глаза горели ярче зимних звезд, – и выпустила их руки, чтобы взяться за руку матери.
Волшебный танец прекратился, и в древнем дворце стало тихо, замерли принцы, замерли фигуры в белом, лишь ветер выл где-то высоко-высоко над разрушенной крышей.
Вдвоем с матерью мы прошли сквозь старинное зеркало, изъеденное со своей изнанки сыростью, в темную гостиную, теплое человеческое жилье. Здесь горел камин, в кресле рядом с ним дремала седая женщина, и было слышно, как воет ветер, как тикают часы, как где-то недалеко, за стеной, кто-то смеется и мучает других своим пением.
С праздников иной стороны мира мы попали на праздник людской, и так началась лучшая зима моей жизни.
Каждую ночь я превращалась в снежный буран, в белую птицу, в дым или порыв ледяного ветра и исчезала во тьме, ведомая матушкой.
Каждое утро я просыпалась в своей постели на чердаке, усталая, но счастливая.
Слуги молчали и робели передо мной, не поднимали глаз, но исправно накрывали на стол, вытряхивали перину, латали прорехи на юбках, и пять бледных девушек, запертых в гостиной, где висел портрет моей матушки, шили мне платья. Я ела яблоки, красные, как рубины в короне одного из сверкающих принцев, с которым я танцевала каждую ночь, и мои щеки с каждым днем розовели. Я пила молоко, белое, как туман, закрывающий волшебные зеркала от взглядов тех, кому не нужно смотреть на ту сторону, и мои слабые руки, мои тонкие ноги, мои хрупкие кости – все мое неокрепшее тело наливалось новой силой.
Птицы, животные и прочие твари тянулись к моему дому, и мотыльки, к моей радости, вернулись. Но они уже не закрывали меня пологом от жестокого, печального мира смертных, а просто сидели то тут, то там, наблюдая за жизнью в доме: за тем, кто где ходит, кто что говорит, не находит ли кто странным то, что пять девушек заперты в самой светлой комнате дома, чтобы шить мне наряды с рассвета и до заката, не видит ли кто, что поселилось под лестницей, а что – в закрытых комнатах отца, что отражается в зеркале, когда смотришь в него исподтишка. К каждому, кто понимал то, что ему понимать не стоило, я приходила ночью, во сне, перед тем как отправиться на праздник, – и звала его с собой.
Под сенью леса, в глубине озер, под сводами разрушенных дворцов – везде было то, что жаждет тепла и крови, красной, как яблоки и рубины.
Ночи были длинны, зима вошла в свою силу, и я вместе с ней.
С той стороны мира ждала меня моя матушка, моя свита и семь моих принцев, и не было ничего прекраснее наших танцев под светом звезд.
