Иногда мы посещали балы смертных, проникая в них из теней и отражений, яростные и веселые, сливались с толпой, надевая маски животных и сказочных кукол, кружились, держа в ладонях чужие ладони – теплее наших. Мы улыбались чужим лицам – и даже в цветах юности я видела уже признаки увядания, которых не было у нас и никогда не будет. Мы были при дворах смертных королей и на приемах их лордов, на тайных вечерах, где каждый ходил под маской, а женщины оголяли плечи больше, чем следует. Мы были на площадях, освещенных огнями факелов и сотнями свечей, мы стояли у детских постелей и рядом с влюбленными, прячущимися от мира друг за другом. Я нашептывала старушке, дремавшей у камина, волшебные сказки так, как услышала их от матушки, и пела русалочьи песни в тишине коридоров и галерей. Смертные юноши, потерянные, бледные, испуганные, шли за этими песнями в бархатную тьму, в тени, в мои холодные объятия.
Они не были похожи на принцев – семерых принцев, с которыми я танцевала. У них не было ни корон, украшенных рубинами или костями, ни тонких ледяных пальцев, ни вечности, плещущейся во взгляде, ни огромных земельных наделов на той стороне, скрытых туманом и тьмой, но у них были теплые губы и кожа, и горячая кровь текла в их телах, и они легко ее отдавали, зная, что я не возьму больше, чем нужно.
Изредка я видела ее – смертную женщину, укравшую у меня сердце моего отца. Она могла прятать лицо за вуалью, она могла прятать себя по углам, из которых пристально наблюдала за дочерями, все еще такими некрасивыми и угрюмыми, что ни одно платье не делало их светлее и лучше. Она могла быть тихой и пытаться быть не собой, но я всегда узнавала ее. Узнавала – и сжимала покрепче руку матери, которая тоже ее узнавала, – и улыбалась тонко и хищно, щурясь, как кошка на певчую птичку, зазевавшуюся и глупую.
Моя мачеха ежилась под этим взглядом, плотнее запахивала шаль, такую нелепую в парадных залах.
Я подходила к ней близко, касаясь волос или шеи, но она не замечала меня.
Она должна была вернуться к весне, и она вернется, я это знала, и тогда – о, тогда ее ждет то, чего она еще не знает, но о чем догадывается, как я не знала, но догадывалась и об острых железных спицах, и об отравленном молоке, и о тропах, которые вели к открытым колодцам и незамерзающему пруду в дальнем углу сада.
Она вернется домой, и я встречу ее, как положено любящей дочери.
Мой первый муж умел превращаться в волка, в хорька и в черную птицу, он жил в башне, спрятанной в густом лесу, и умел отличать тайное от явного, добро от зла, а живое – от того, что лишь притворяется живым. Мой первый муж не боялся ни тьмы, ни света, ни людского осуждения, и он обучил меня всему, чему мог научить, и подарил мне свободу после того, как я родила ему сына.
Я умела распознавать неправильные тени и отражения, знала имена тех, кто ждет, и тех, кто выслеживает. Я умела петь, зашивая раны на себе и на других, я умела варить зелья, проявляющие скрытое, и знала, где искать двери, через которые в наш мир проникает то, чего быть в нем не должно.
Я знала, как эти двери запирать.
Я знала языки древности и умела видеть в сказках то, для чего они были написаны.
Вся моя жизнь подчинялась одной лишь цели: вернуть то, что было отнято у меня чудовищем, прекрасным чудовищем, пришедшим в месяц Цветущих Яблонь, сияющим чудовищем, с которым ни одна из смертных дев не сравнилась бы в красоте. Я готовилась встретиться с ней и назвать ее по имени, начертать на земле слова заклятия, изгнать ее из этого мира или вонзить ей в шею спицу из особого железа, но я встретила только ее портрет – и дочь, на портрет не похожую.
И хотя мой первый муж, строгий и недобрый, выковал меня, как острый клинок, как серп для особой жатвы, я оставалась человеком. А человеку свойственны и милосердие, и любовь, и жалость к тем, кто слабее. Птицы и дети, цветы и кошки, больные и потерянные – и бледное дитя, осиротевшее дважды, не было исключением.
Мой лорд, которого я любила когда-то, жил ради этого ребенка, и я приняла на себя обязательства стать ей матерью настолько хорошей, насколько могла.
Не забывала я и о двух своих дочерях.
В месяц Падающего Снега я покинула дом, принадлежащий мне лишь на треть, взяв с собой родных дочерей и сундуки, в которых были платья и приданое, книги и оружие, чтобы побеждать чудовищ, и отправилась выполнять долг матери. В месяц Зимнего Солнца моя старшая дочь встретила достойного юношу, который разглядел в ней что-то, что делало ее особенной, а в месяц Тишины соединила с ним руки у алтаря. Моя младшая дочь погрустнела, потому что любила сестру больше луны и звезд. Чуть меньше сестры любила она книги и сказки, а танцы и платья не любила вовсе. Я поняла, что счастье ее состоит не в том, чтобы надеть венок из нежных белых цветов, и знала, что отпущу ее вслед за сестрой, за которой она пойдет по любой из дорог, лишь бы оставаться рядом.
Мои родные дочери покинули меня, как и должны дети однажды покинуть родителей и обрести собственную жизнь.
