Кевин подходит ближе к доске, я вижу, как быстро бегают его глаза, читая мои короткие заметки: вопросы, мысли, факты.
– Шляпа, усеянная бриллиантами, – это первый опыт или он делал это и раньше? Кто стал для него проводником в этот мир? Кто еще знает об этих бриллиантах? Кто ищет эти бриллианты? – Кевин читает вслух вопросы, которые я написала рядом с фотографией Пола Морриса, после чего смотрит мне в глаза и спрашивает: – Ты думаешь, его смерть связана с бриллиантами?
Поворачиваюсь к доске. Я не видела ее несколько дней и сейчас, внимательно рассматривая фотографии участников этого дела, будто заново знакомлюсь с каждым из них: с Гвен и ее супругом Дамианом, Коллином и Лилибет Моррис, наркоманом Джейкобом и посредственным музыкантом Эдвардом, Лиамом и Эмили Стивенс и, разумеется, псом по кличке Рокки. Но вместо вопросов, адресованных Полу Моррису, я читаю столбик, относящийся к предполагаемому убийце: амбициозен, мстителен, имеет тягу к нравоучениям.
– Не знаю, – честно отвечаю я, прикрывая рукой зевок.
Теперь, когда я нахожусь в знакомой обстановке и ощущаю себя в полной безопасности, в теле чувствуется непреодолимая усталость. Мне хочется спать.
– Устала? – спрашивает Кевин, но я не успеваю ему ответить, потому как в комнате раздается трель его мобильного.
От этого резкого звука у меня перехватывает дыхание, тело снова вытягивается в напряжении.
Не сводя с меня пристального взгляда, он отвечает на звонок. Я не двигаюсь, не дышу, не думаю. Я вся превратилась в слух, но слышу только короткие и безликие «да», «нет», «работайте».
– Они ничего не нашли? – не своим голосом спрашиваю я, когда Кевин нажимает отбой.
– Они еще работают. Они найдут, – говорит он, но мы оба не верим в это.
Кевин наотрез отказался оставлять меня одну, а потому ночь он провел на кушетке, в то время как я заняла диван.
Но утром следующего дня мы оба чувствуем себя не только жутко голодными, но и разбитыми и невыспавшимися.
Пять минут назад мы сели за столик у окна в первом попавшемся заведении, где подают завтрак, и вот уже пять минут я наблюдаю, как Кевин крутит головой в разные стороны, пытаясь справиться с болью в шее.
– Я тебя предупреждала, – злорадствую я, хотя и самой хочется как следует потянуться во все стороны и размять спину.
– Ерунда, – бурчит Кевин, и я слышу хруст его позвонков. – Все, теперь я как новенький.
Улыбаюсь ему, а отвернувшись к окну, жмурюсь от яркого солнечного света. После вчерашнего серого неба, затянутого плотными хмурыми тучами, это выглядит все равно что чудо. Феномен нью-йоркской осени. Вытянув шею, я наслаждаюсь моментом: тишиной и покоем.
Звуки внешнего мира, словно холодные черные щупальца, начинают извиваться вокруг меня, вселяя в сердце тревогу, наполняя душу темным хаосом. Сложно сказать, что именно нарушило мою внутреннюю гармонию первым: блок новостей, что включился на подвешенном к потолку телевизоре, или же трель мобильного телефона Кевина.
Когда я открываю глаза, он уже прижимает к уху телефон и внимательно слушает отчет своего собеседника.
– Я вас понял, проверьте эту компанию. Проверьте камеры, он должен был где-то засветиться. Делай, с капитаном я это сам решу.
– Они что-то нашли? – спрашиваю я, когда Кевин кладет телефон на стол экраном вниз.
– В день твоего рождения управляющий впускал к тебе в квартиру газового инспектора. Мои ребята проверили его документы…
– Все липа… – хмыкаю я, снова отворачиваясь к окну. Меня знобит. – Все эти годы я боялась, что он может снова ворваться ко мне, я поменяла замки, установила щеколду, но все зря… все это оказалось ненужным…
– Перестань. Мы его найдем. У нас уже есть след, цветы, что стояли у входной двери, были доставлены курьером за десять минут до того, как мы с тобой вошли в дом.
– Отлично, значит, мало того, что он легко проник в мой дом, он еще и точно знал, когда именно я там появлюсь. Если бы он оставил цветы раньше, их бы просто украли. Я бы их точно не нашла, но он все просчитал. Все, понимаешь?
– Даже хорошо отлаженная техника совершает ошибки. Мы его найдем.
– Управляющий его запомнил? Как он выглядел?
– Ничего конкретного, – хмурится Кевин. – Очки, борода, кепка. Камеры, что установлены в подъезде, оказывается, не работают с прошлой зимы. Поэтому у нас только портрет с его слов, но…
– Я сама поговорю с управляющим, может быть он вспомнит что-то особенное: акцент, тембр голоса, бородавку на пальце, грязь на ботинке… Хоть что-то, – говорю я, вскакивая с места.
– Прекрати. Мои парни все сделают. Он был в перчатках, всегда. Голос обычный, акцента не было.
Я как подкошенная падаю на свое место и, тяжело вздохнув, наблюдаю за тем, как официантка ставит перед нами тарелки с завтраком. Голода я больше не чувствую, только злость и беспомощность.
Пока Кевин занимает себя поглощением завтрака, я стараюсь отвлечься от беспрерывного хоровода мрачных мыслей, концентрируя свое внимания на блоке новостей. Но монотонный и какой-то бесцветный голос ведущей, зачитывающей текст к очередному сюжету, точно пунктирная линия: слышу – не слышу.
