Донесения Эллен с острова оказались приятным чтением, а ее почерк всегда вызывал у Нильса учащение пульса. Но с полицейской точки зрения эти письма были совершенно неинтересны. Вначале они приходили часто, но в последнее время фонарь в окне Сигге перестал загораться. Возможно, Эллен устала от тяжелой работы прислуги и уехала назад, в дом родителей в Леруме. Тон ее последнего письма был резким, она упрекала его за короткие ответы. Но ведь они уже не были в отношениях, и у Нильса не было причин расписывать ни свою личную, ни профессиональную жизнь…
Гуннарссон откусил от бутерброда с паштетом и помешал кофе в чашке, просматривая газету. Только он начал читать статью о Роальде Амундсене и его предстоящем полете на воздушном шаре к Северному полюсу, как дверь открылась. Ветер прорвался внутрь, принеся с собой упавшие листья — а также промокшего констебля в форме. Нильс поднял глаза.
— Господи, Мольгрен, — произнес он. — Выгладишь, как мокрая кошка, вытащенная из канала…
Капли воды попали на газету, когда констебль Мольгрен уселся за его стол. Нильс слегка отодвинулся назад на стуле.
— У меня дорожное дежурство с семи утра. И с тех самых пор этот проклятый дождь льет не переставая, — проворчал Мольгрен. — Большую чашку кофе, Майкен, — крикнул он официантке.
— Вот в такие дни я особенно рад, что больше не патрулирую, — сказал Нильс, складывая газету.
Он помнил свои нескончаемые дежурства, когда бродил туда-обратно по одним и тем же улицам, и в дождь, и в шквальный ветер. Шерстяная ткань мундира сначала хорошо отталкивала воду, но под конец становилась совершенно мокрой, тяжелой, как свинец, и не желала сохнуть. Холод пронизывал до самых костей. В полицейском участке всегда пахло мокрой псиной.
— Ну тебе-то хорошо и тепло в каморке при Нурдфельде, — язвительно заметил Мольгрен. — Вы вообще выходите на улицу?
— Вообще-то да.
— Но не в дождь?
Нильс не ответил. Мольгрен глянул на улицу сквозь мокрое оконное стекло.
— Когда патрулируешь, можно хотя бы зайти в подворотню, если льет немилосердно, — продолжал он. — Но сейчас я должен час за часом стоять на перекрестке. А когда льет, движение становится хуже некуда — все хотят взять извозчика, вместо того чтобы идти пешком.
— А зонт вам не полагается, — вмешалась официантка Майкен, появившаяся возле их стола с чашкой и кофейником. — Вы же тогда не сможете махать.
—
— Она имеет в виду
— Вы можете одевать плащи? — спросила Майкен, наливая кофе.
Мольгрен хмыкнул.
— Полицейский в плаще — как бы это выглядело? Какое уважение это вызывало бы? Нет, нам нужна униформа. Уважение и так хуже некуда…
— Можно получить воспаление легких, — возразила официантка, вытирая фартуком капли с носика кофейника.
— Не такой уж я изнеженный, — возразил Мольгрен, бросил сахар в кофе красными застывшими пальцами и отпил. — Нет, — продолжил он, когда Майкен удалилась, — я больше боюсь, что меня задавят. Ездят, как идиоты.
Нильс согласно кивнул. Каждый день газеты сообщали об авариях. Народ ездил слишком быстро, по встречной полосе, в состоянии сильного опьянения… Люди без водительских прав или хоть каких-то навыков вождения выезжали на плохие дороги в ненадежных автомобилях. Приличные граждане за рулем превращались в буйных дикарей.
Месяц назад один из власть имущих Гётеборга, судовладелец Дан Брустрём, погиб, когда вместе с женой и шофером попал в дорожное происшествие по дороге домой после спуска судна на воду в Мальмё. Внезапно он приказал шоферу пустить его за руль, а самому указал на заднее сиденье. Затем господин Брустрём взял управление машиной на себя и понесся с безумной скоростью, пока на крутом повороте автомобиль не врезался в ограждение моста и не перевернулся. Жена и шофер выжили, а судовладелец Брустрём, как это сформулировал на следующий день репортер газеты «Гётеборг-пост», «умер, как жил всегда, держа руку на руле и направляя свою судьбу с младых лет».
Многие умерли, держа руки на руле…
— Свобода ударяет им в голову, — заметил Мольгрен. — Сидят с пятьюдесятью лошадиными силами под капотом, могут ехать куда угодно, когда угодно, вне расписания… Жми на газ! У них мания величия. И тут появляется маленький ничтожный констебль и жестом показывает им остановку. Этого они не могут вынести. Другое дело в Лондоне! Там другая транспортная культура. Представь себе Пикадилли-Серкус в час пик. Девять улиц сходится вместе, и на каждой стоит констебль. А в центре — их командир, и он направляет остальных. Машины и автобусы несутся лавиной и мгновенно останавливаются по знаку констебля. Никаких клаксонов, никаких ревущих моторов, никаких воздетых вверх кулаков. А здесь, в этой задрипанной дыре, два автомобиля не могут разъехаться без проблем и шума… А транспортного констебля ценят не больше бродячей собаки.
Он вытащил носовой платок и громко высморкался, словно хотел найти выход своей злости.
— Вы выполняете опасную и важную работу, — сказал Нильс. — Вам всем следует повысить зарплату.
