Колагасы вошел внутрь. В этот ранний час на почтамте было всего пять посетителей – слуги из богатых домов и господа в шляпах и сюртуках, пришедшие отправить телеграммы в Стамбул, Измир и Афины. Колагасы много раз видел этих людей, когда носил на почтамт письма Пакизе-султан; в своих телеграммах они, как правило, сообщали, что «у нас все хорошо» или «обстановка плохая, но мы из дому не выходим». (Те, у кого дома кто-нибудь умирал, не успевали отправить телеграмму: солдаты Карантинного отряда сразу препровождали их в изолятор.) Колагасы отметил, что мусульман в зале нет. С некоторых пор он стал обращать внимание на такие подробности.
Камиль-бей только было направил шаги к похожему на лягушку служащему, с которым познакомился, пока носил письма, как из своего кабинета наверху, привлеченный необычным поворотом событий, спустился сам директор.
– Принесли новые письма от Пакизе-султан? – спросил он с дружелюбной улыбкой.
Колагасы успел завести знакомство и с Димитрисом-эфенди. Тот был не здешний, двенадцать лет назад его прислали на Мингер из Стамбула, а родился он в Салониках. Директор работал на самых первых телеграфных станциях Османской империи, окончил стамбульское училище телеграфистов, что в Чемберлиташе[129], и за многие годы постиг все тонкости отправки телеграмм, как на французском, так и на турецком языке. В первые дни чумы Димитрис-эфенди, пока его подчиненные взвешивали тяжелые письма Пакизе-султан, оценивали стоимость их отправки и подбирали марки, развлекал колагасы беседой: рассказывал, как обучался телеграфному делу (уроки проходили на французском языке), говорил о Стамбуле тех лет и расспрашивал, что там с тех пор изменилось.
– На этот раз писем у меня нет, – сказал колагасы. – На этот раз я пришел закрыть почтамт.
– Как вы сказали?
– Почтамт закрывается.
– Тут какая-то ошибка, эфенди, – заявил директор уверенным тоном, словно указывал на опечатку в тексте телеграммы.
Колагасы разозлился.
– Извольте выполнять! – процедил он сквозь зубы.
– Но мне хотелось бы получить разъяснения…
Колагасы отошел от стойки, на которой стоял прибор для окуривания, сорок лет назад считавшийся новейшим средством предохранения от инфекций, выглянул на улицу и позвал внутрь Хамди-бабу с двумя солдатами. При этом он напустил на себя грозный вид, чтобы Димитрис-эфенди и другие почтовые служащие поняли, что с ним и с его солдатами шутить не стоит. Работники почтамта каждый день видели Хамди-бабу и его ребят на улице и знали, что те, не задумываясь, применят грубую силу или даже оружие.
В последние дни колагасы тревожил беспорядок на почтамте, где письма грудами валялись на столах и в коробках. В его детские годы здесь все блестело, как образцы открыток в рамочках на стенах, и пребывало в образцовом порядке, будто на кухне у рачительной хозяйки. Карантинные меры не могли послужить причиной нынешнего хаоса, поскольку в соответствии с решением последнего санитарного конгресса поступающие на почту бумаги не подвергались дезинфекции, а стало быть, никаких препятствий для отправки и получения писем не было. Разве что работа почтамта несколько затормозилась, поскольку почтовые пароходы стали приходить реже, а несколько служащих сбежали, испугавшись эпидемии. Колагасы объявил, что подниматься на верхний этаж запрещено, и отправил сторожить лестницу одного из солдат. Всем присутствующим стало ясно, что это было замыслено заранее.
Тем временем с директором заговорил пожилой человек, вышитый жилет которого ясно говорил, что обладатель его происходит из старой мингерской семьи. Месяц назад он отправил в Стамбул на пароходе «Гвадалквивир» компании «Мессажери маритим» ценную заказную бандероль с оплаченным уведомлением о вручении, однако уведомление все никак не приходило. Являлся он уже не первый раз, и директор почтамта дважды успел объяснить ему, как следует составить заявление, если он желает узнать, была ли бандероль отправлена. В последние две недели старик являлся через день, приносил очередное заверенное в резиденции губернатора требование вскрыть возвращенные запечатанные мешки, найти его бандероль и вернуть отправителю и принимался спорить со служащими почтамта.
Колагасы решил, что затянувшийся спор старика с директором, шедший на греческом языке, хороший повод окончательно прояснить свои намерения.
– Хватит! Этот спор не имеет смысла, – прервал он их по-турецки. – Работа почтамта отныне прекращается!
Говорил колагасы громко – так, чтобы всем было слышно. Директор почтамта сказал что-то по-гречески, и старик двинулся к выходу. За ним потянулись и другие посетители, испуганные появлением солдат.
– Что вы имели в виду, говоря «работа почтамта прекращается»?
– Вам следует прекратить всякую деятельность. Не отправляйте и не получайте телеграмм.
